Дальневосточный заговор - А. Светланин Страница 6

по «несогласию с линией» полагались теперь концлагерь и расстрел. Даже пленумы ЦК превратились в полудекоративное учреждение, где уже не могло быть и речи о смелом обмене мнениями, о независимом слове. Политбюро ЦК стало Политбюро над ЦК. Съезды партии не стали ничем отличаться от ординарных советских «митингов». Те «губернские» секретари, которые на XIV съезде вынесли на своих плечах Сталина на Олимп, но которые могли его в то время и провалить, теперь, сидя на XVI и XVII съездах, знали, что никакими единогласными решениями Сталина уже не свалишь, а Сталин, благодаря его «колдовской системе», может за четверть часа перевезти весь съезд, до одного человека, на Лубянку, объявить его троцкистско-зиновьевской бандой, обманно втершейся в доверие партии, и назначить новые выборы... И они («секретари»), как по команде, подпевали Сталину и тянули за Сталина руку, хотя теперь точно знали, что правда близко от Сталина и не ночевала...

Сталин отменил ленинский принцип посвящения руководящего слоя в тайну руководства, проще говоря - принцип откровенности вождя и верховной власти с руководящим слоем. При Ленине ложь тоже быта орудием властвования, хотя, конечно, не в таких чудовищных размерах и отвратительных формах, как при Сталине. Но с руководящим слоем Ленин предпочитал говорить на языке правды. Ввиду этого каждый партийный работник гордо чувствовал себя государственным деятелем, причастным к тайнам государственного замысла.

При Сталине даже из самых «совершенно секретных» писем ЦК, адресованных только узкому кругу краевых и областных руководителей, членов ЦК, возглавителей государственных ведомств, последние перво-наперво теперь должны были узнавать, что коллективизация обеспечила невиданный расцвет зажиточной жизни крестьян или что-нибудь другое, тошнотворно-лживое, в этом же роде...

Руководящий слой был унижен не только до роли простых надсмотрщиков коммунистической каторги, до роли бессловесных агентов исполнительной власти, но и до роли дураков, с которыми можно разговаривать языком вот таких «совершенно секретных» посвящений ЦК. Но все эти секретари крайкомов, члены ЦК, наркомы и зам. наркомов помнили Ленина и ленинские времена, когда их предшественники и частично они сами были не только помощниками по управлению, но и сотрудниками по политическому руководству. Роль частей в машине, хотя бы и ведущих частей, их не удовлетворяла, тем более, что это были кадры, несравненно образованнее и культурнее большевистского актива первых лет революции, выросшие и приобретшие вкус к политическому руководству и к политической борьбе в «самодеятельную» эпоху НЭПа...

Сталин не только лишил свое «дворянство» права на участие в выработке генеральной линии, но и лишил его уверенности, что оно, в качестве исполнителей, в качестве высокооплачиваемых надсмотрщиков, может спокойно есть свой кусок государственного пирога. Свой кусок государственного пирога сталинские государственные «мужи» стали есть неспокойно, тревожно и со страхом озираясь на «хозяина» еще с весны 1930 года, со времени фокуса с так называемым исправлением левацких загибов в коллективизации, когда Сталин показал, чего может от него ожидать и самая верная его креатура.

В зиму 1929-30 гг. русская деревня была поднята на дыбу. Происходила коллективизация - один из самых насильнических и кровавых актов сталинского Кремля. Идеологическое обоснование этой акции, как уже указывалось выше, было дано в речи Сталина на конференции аграрников-марксистов зимой 1929 года, а практические указания в форме драконовских приказов, - в ряде секретных постановлений Центрального Комитета. Вся обстановка этой трагической зимы напоминала театр военных действий. Все местные органы были буквально терроризированы наседанием центра, требовавшего сплошной коллективизации, на основе ликвидации кулачества, как класса. Была установлена ежедневная отчетность по телеграфу о ходе коллективизации, в области и районы летели грозные телеграммы и сам генсек висел на телефоне, распекая своих наместников в провинции за слабые темпы, угрожая карами за проявление мелкобуржуазной нерешительности и мягкотелости... Но вот по стране прокатились волнения насилуемого и разоряемого крестьянства, вооруженные восстания на Кавказе и на Алтае, знаменитые «волынки» на Кубани, сопровождавшиеся убийствами представителей власти, поджогами и разгромом партийных и государственных учреждений. Дело угрожало принять серьезный для большевистской власти Оборот. Тогда Сталин поспешил выступить в роли... защитника крестьян от «левацких загибщиков». Он выступил публично с насквозь иезуитскими статьями «Головокружение от успехов» и «Ответ товарищам колхозникам», в которых отверг всякую причастность верховной власти к творимому в течение целой зимы величайшему насилию и террору. «Я не я и лошадь не моя». Во всем виноваты местные работники, и он, Сталин, примерно их накажет за обиду, нанесенную товарищам колхозникам. Тысячи местных работников, в том числе и областные руководители, жестоко поплатились только за то, что в точности и неукоснительно выполняли указания лично Сталина, и методами, в точности предписанными последним. В сущности дело разорения и порабощения крестьян колхозами было сделано, оставалось только успокоить волнения, для чего Сталин легко пожертвовал несколькими тысячами местных ответработников, сняв их с постов, исключив из партии, а некоторых и арестовав, как тайных агентов... Троцкого. Тогда говорили, что Сталин вышел сухим... из крови.

Этот фокус-покус Сталина впервые открыл глаза государственным «мужам» на, так сказать, моральное кредо нового вождя и на те средства, которыми он намерен осуществлять свои цели. Мера преданности, мера деятельности сами по себе ничего не значат и не гарантируют никому завтрашнего дня. Все зависит только от игры в Кремле, от тех политических ходов, никому неведомых, какие задумываются в узком окружении вождя. Потребует политический ход тысячи, десяти тысяч голов, и тысяча, десять тысяч голов будут сняты, хотя бы это были самые преданные режиму головы (иногда - именно - самые преданные). Уже тогда широкие круги партии охватила внутренняя опустошенность.

Впоследствии взятие жертв на алтарь непогрешимости вождя и правительства, заклание жертв во имя «чего-нибудь» стало повседневной будничной практикой Кремля. Но это субъективно ставило в оппозицию к режиму всех, и, может быть, первую очередь людей партийной и государственной администрации, которые чаще всего делались «козлом отпущения» в подчас очень запутанной и необъяснимой игре кремлевского «божества»...

...В середине тридцатых годов стороннему наблюдателю, скользящему взглядом по поверхности советской жизни, могло казаться, что Сталин действительно привел партию к невиданному единству. Со времени задушенного в полицейском застенке блока Сырцова-Ломинадзе, зеркальную поверхность коммунистического единства больше уже не колебали никакие оппозиционные волны. Тишь да гладь...

XVII-й съезд партии, происходивший в 1934 году и состоявший из одних только «сталинцев», изощрявшихся друг перед другом в славословии вождю, Сталин горделиво- назвал «съездом победителей». Да, конечно, это был съезд победителей, о чем свидетельствовали видом своим находившиеся тут же побежденные, вожди былых оппозиций - Зиновьев, Каменев, Рыков, Томский, допущенные на съезд (вернее, конечно, приволоченные) для произнесения