Дальневосточный заговор - А. Светланин Страница 5

Троцкисты и другие левые, часто противоречащие друг другу, как известно, в общем исходили из того положения старой марксистской социологической школы, что пролетарская социалистическая революция может победить только как революция мировая. Смешно и глупо, говорили они, строить социализм в одной, отдельно взятой, притом еще промышленно отсталой стране («в одном уезде» по издевательскому выражению Троцкого в полемике против Сталина); что все упования надо возложить на развязывание революции в западных странах и что первому пролетарскому государству везде и всегда по отношению к прочим государствам надо проводить чистую и открыто революционную, классовую линию, не запятнанную никакой сомнительной тактикой «договоров» с буржуазией (ярость Троцкого против Англо-Русского комитета и сотрудничества с Гоминданом).

Революционной фразе левых, ренегат интернационалистической идеи в мнении левых, Сталин противополагал интересы строительства социализма в одной стране, в стране победившей пролетарской революции. Мало кому приходило тогда со всей отчетливостью в голову, что лишь один Сталин, в отличие от левых беспочвенных романтиков и самоубийц, не желавших считаться с очевидным фактом наступившего классового замирения на Западе и прущих с голыми руками на рожон упрочающейся капиталистической стабилизации, - был спасителем дела мировой революции, последовательным борцом за торжество идеи коммунизма - за мировое распространение коммунистической власти.

Начатая осуществлением «генеральная линия» скоро не стала оставлять никакого сомнения в ее утилитарном подходе к народу страны победившей пролетарской революции, к самой коммунистической партий и к самой проблематике социалистического строительства, а начатая «великая стройка» не оставляла никакого сомнения в ее инструментальном назначении: оборудовать СССР как плацдарм, базу, арсенал и «ударную бригаду» (Сталин) для целей коммунистического наступления на мир «во имя Маркса», если лопнули надежды на мировую коммунистическую революцию по Марксу. «Марксизм не догма, а руководство к действию» (Сталин).

Эта цель окрашивала собой всю ткань и формировала все стороны выраставшего на глазах казарменного полицейского социализма. Создавалось государство-кулак, государство-машина, государство-казарма с дисциплиной армии, находящейся в бою... Сталин вернул страну в «окопы мировой революции».

Но второе поколение партии, с которым Сталин вводил страну в «социализм», было вполне чуждо догматизму старых большевиков. Воинствующий коммунистический максимализм («даешь Берлин!») умер в сердцах людей в России по мере того, как улегся революционный шторм годов «бури и натиска». Второе поколение партии, приобщавшееся к государственной жизни и к политическому руководству в восстановительные годы, в мирную, расслабленную, «безыдейную», «мещанскую» эпоху НЭПа, вполне нашло себя если не на отстройке своего национального дома, то на делании собственной карьеры на административной, хозяйственной, военной, полицейской службе: оно обволакивалось жирком и входило во вкус «буржуазного» образа жизни.

Этим коммунистам лишь по партийному билету меньше всего было дела до задачи мировой революции, в которую к тому же они мало верили: наблюдая так или иначе («железный занавес» в годы НЭПа еще не был сплошь непроницаемым) революционный отлив, на Западе, эволюцию социальной жизни в послевоенной Европе, реальные достижения западных «братьев-пролетариев» в бескровной классовой борьбе, - они все более догадывались о какой-то порочности марксовых «железных законов» исторического развития. Вот почему эти люди оглушительно отказали Троцкому и левым оппозициям, настаивающим на мировой революции, как на цели и смысле российской революции.[4]

Сталинский лозунг построения социализма в одной стране эти нэповские партийцы приняли, в первую очередь, в порядке отталкивания от домогательств беспокойных и опасных левых фанатиков, помешавшихся на видении мирового пожара. Это был «выход из положения» во внутрипартийной распре. Но многие были, склонны принимать сталинский лозунг за чистую монету, если не в смысле отказа от идеи мировой коммунистической гармонии, то в смысле созидания заразительного примера «лучше устроенного общества». Людям этим представлялось, что созидательная работа откроет для них более широкое поприще для проявления себя на государственной работе, в области политического водительства и политического творчества, хотя и в рамках однопартийного марксистского государства...

Жестокое разочарование не замедлило придти тотчас после начала «великой стройки». Это не было постепенное крушение иллюзий, это был обвал иллюзий. Дело было не в индустриализации и коллективизации самих по себе, хотя народный стон под тяжестью взваленного на страну невыносимого экономического бремени не мог не оказывать своего влияния на национально настроенную часть партии. Дело было даже не в террористических методах осуществления индустриализации и коллективизации, не в терроре, распространенном теперь на свои же классы рабочих и крестьян, хотя это обстоятельство уже чрезвычайно смущало второе поколение партии, доверившееся в 1925-1929 г.г. Сталину; во всех «Азбуках коммунизма», как и в высказываниях Сталина того времени, оно читало, что террор необходим и оправдан против враждебных классов помещиков и капиталистов, но о том, что социализм для своего построения, предполагает безудержный, массовый, непрерывный террор против своих классов рабочих и крестьян, оно там не читало ровно ничего...

Дело было в цели коммунистического наступления на мир, которая делала понятным и нормальным весь строй сталинского социализма, которая делала этот социализм нищеты, террора и лжи абсолютно беспросветным до самого коммунистического завоевания мира и - судя по культивируемым росткам коммунизма - после него...

Дело было также в том (можно даже сказать: особенно в том), что сталинский социализм потребовал от самой коммунистической партии и всего ее кадра такого скачка из царства «свободы» в царство необходимости (как оказалось, Марксов скачок из царства необходимости в царство свободы предваряется скачком в обратном направлении), такой нерассуждающей жертвенности и жертвенной нерассуждаемости, к которой этот властьимущий слой, воспитывавшийся и избаловавшийся в «либеральную» эпоху НЭПа, никак не был подготовлен.

На последнем обстоятельстве следует задержаться подробнее, так как это была причина, которая непосредственно питала оппозиционные настроения и вызывала к жизни силы сопротивления в руководящем слое.

Заведенная Сталиным новая схема политического руководства начисто отказывала руководящему слою партии - не говоря уже о низшем слое - в участии в выборе и определении политической линии. Вполне произвольное законодательство в области политической линии стало теперь исключительно принадлежностью и монополией вождя и Политбюро. От больших и малых партийных работников, как и от всех членов партии, теперь требовалось только быть нераcсуждающими исполнителями предначертаний Кремля, на собраниях и съездах хлопать без меры в ладоши Сталину и курить фимиам ею величию. За сомнение, за критику, за собственное мнение, за прошение об отставке