Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева Страница 5

Неужели никто не слышал, как трепетало мое сердце, когда мы вышли наконец из дома? Папа и мама – такие красивые и торжественные. Я смотрела на них украдкой и гордилась. Шла по краю лужи, как по берегу прекрасного озера, и никакой грязи не видела – видела отраженные облака.

Федор Васильевич вышел навстречу улыбающийся, доброжелательный. Две старушки поклонились в прихожей и исчезли. Мы прошли через гостиную в большую угловую комнату, где стояло пианино.

Мария Филаретовна в длинном платье с гипюровым воротником и брошью не была ни строга, ни грустна – смотрела мягко, улыбчиво.

Гости – Милочкина мама и мои родители – уселись на диван, повели было какие-то свои разговоры. Но тут вступила Мария Филаретовна:

– Ну как, ты готова? – Она ободряюще взглянула на меня.

Конечно, руки у меня мгновенно сделались влажными, щеки загорелись, а сердце улетело куда-то. И конечно, посередине пьесы я сбилась, забыв совершенно то, что столько раз повторяла на память дома, выстукивая на столе.

– Ничего-ничего… – приободрила меня Мария Филаретовна.

Преодолевая мою природную застенчивость, она учила меня не просто музыке, а и умению владеть собой, не стесняться, не тушеваться от любого пустяка. Этот концерт был моим первым экзаменом, преодолением себя.

А потом зашел разговор об инструменте. Федор Васильевич настаивал на том, что нам необходимо купить пианино, что он готов помочь организовать пересылку его из Москвы или Ленинграда.

Мария Филаретовна, с улыбкой глядя на нас (а мне казалось, только на меня), говорила:

– Девочки очень старательные, способные, скоро у них будет много уроков в школе, трудно будет ходить каждый день ко мне. Как это было бы славно – купить им пианино!

…Через несколько дней был послан запрос насчет пианино в московский магазин. В мае пришло сообщение, по какому адресу следует переслать деньги.

И наконец, еще одна пронзительная предвоенная радость: привезли пианино! Поставили напротив кровати и старого ковра с оленями. Черное, блестящее, на крышке золотом сияли буквы: «Красный Октябрь». Правда, клавиши были белые, как бумага, не похожи на слоновую кость, и звучало оно, может быть, слишком отрывисто. И не было подсвечников. Но вот оно, подойди – и играй хоть целый день.

В день, когда взгромоздили тяжелый черный, опасно поблескивающий инструмент по узкой лестнице на второй этаж, на листке календаря было: 21 июня 1941 года.

И рухнул мир счастливого детства, оборвавшись на высокой и безмятежной ноте…

Как ясно помнится тот день!

Утром я пошла за билетами на фильм «Большой вальс» о Штраусе, который собиралась смотреть, по крайней мере, в пятый раз. У кинотеатра купила мороженое: между вафельными кругляшками белая сладость, которую лижешь и лижешь, пока вафли не соединятся! Тает мороженое, и напоследок самое вкусное – пропитанные мороженым вафли с именами: Катя, Шура, Коля и т. д. Потом зашла в магазин и купила булочку (сколько я потом вспоминала эту последнюю довоенную булочку с изюмом!)… И вдруг! Черный репродуктор возле магазина захрипел, и низкий, уже тембром своим пугающий голос произнес: «Внимание, внимание! Будет передано важное сообщение…»

Отменялась поездка за реку (все собирались ехать на велосипедах), отменялся поход в кино… Слово «война» начало воплощаться в постоянном отрицании. Не идти, не ехать, не радоваться… И это «не» все росло, ширилось…

Ушли на фронт родители многих одноклассников, учителя. И наш любимый учитель черчения Виктор Васильевич Лыткин тоже ушел, и теперь вместо него была старушка Фаллерова.

Шорохов, наш сосед, в первые же дни записался добровольцем. Все такой же начищенный, стройный и строгий, словно на параде, он встретился мне с вещмешком у военкомата. Как мне было стыдно теперь за свои «сердитые» мысли о нем, как я глядела ему вслед… А его жена Татьяна Сергеевна как-то сразу постарела, стала молчаливой.

Добровольцем ушел и Верещагин. Школа без него опустела, будто только он, большой и шумный, заполнял собой узкие наши коридоры… Не о ком было теперь кричать: «Слон идет!»

Соседнюю школу закрыли, там оборудовали госпиталь. В нашей школе занятия шли в две смены. Вечером, случалось, не было электричества, слабая керосиновая лампа освещала лишь доску да две парты.

Моего отца призвали не сразу. И тут обнаружилось, что его хотя и боялись, но любили. На проводы пришла масса народу, и, уж во всяком случае, все училище. Утирая слезы, я с гордостью смотрела на его вещмешок, на фуражку, шинель…

Маму назначили директором педучилища. Теперь она приходила домой поздно-поздно: то ездила в облоно, то в деревню Качкашур, где педучилище имело подсобное хозяйство.

«Ездила» – не совсем верно сказано, потому что чаще всего не на чем было ездить, а приходилось идти пешком. Как-то зимой ходили обменять мамины вещи на продукты. Я несла молоко в котомке. Уже почти у дома поскользнулась, упала и разбила бутылку с молоком. Помню, как слезы замерзали на морозе…

Детство сразу кончилось. И наступило отрочество, подгоняемое войной. Четырнадцать лет – возраст мучительный, сложный. Прорастает отроческий эгоизм. Какое стыдное время! Даже посреди людского горя мысли тянутся к себе, к себе, к себе. И еще к каким-то «нездешним» красотам… Хорошо лишь то, что далеко!

Мама приходила домой без сил. У нее постоянно болела голова. Стыдно признаться, но меня тогда мало трогали и ее головная боль, и усталость.

Запоем читала Гюго, Мопассана, Джека Лондона… Пыталась играть Бетховена, Глинку. И жила ожиданием писем от отца. Он уехал на фронт и сделался моим кумиром.

Вероятно, поэтому я не могла простить маме ее размолвки с отцом незадолго до его отъезда, в которой, конечно, винила только ее.

Спустя уже много времени я прочитала письма, написанные ею тогда, и поняла, как тяжела была ее ноша и как несправедлива была я к ней.

Вот несколько отрывков из ее писем:

«Добрый день, любимый Ванюша! Так хочется назвать тебя и повторить эти слова сто раз. Как это не похоже на меня с моей сдержанностью! Но сейчас все меня волнует в тебе, всякое воспоминание вызывает у меня слезы. Как мне хочется видеть тебя! Мы в последнее время жили не особенно хорошо, но все плохое я давно забыла, и хочется тебе сказать: ты не помни зла. Где бы ты ни был, я всегда буду помнить о тебе, ждать писем, любить тебя, согревать тебя…

Ох, как трудно мне с директорством. Много времени занимает оно, чуть не целые сутки. Очень беспокоюсь и по ночам плохо сплю. Я как подгонялка: и за учителями, и за учениками, а