Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева Страница 4

– Но ты знаешь, что с Шороховыми они на ножах? – спросил отец. – Скажи Татьяне, чтобы она не вздумала со своим Яшей приходить.

Так я узнала, что между этими людьми какие-то неизвестные мне отношения, скрытая, может быть, застарелая вражда.

Наступил вечер, пришли Верещагины. Мария Филаретовна, такая красивая, с черным пучком волос, села со мной рядом. Я окаменела. А она сказала:

– Нина Павловна, Иван Дмитриевич! По-моему, у вашей дочери большой интерес к музыке. Может быть, она хочет учиться? Я с удовольствием стала бы с ней заниматься.

Мама вопросительно взглянула на меня:

– Но у нас же нет инструмента.

Мария Филаретовна легко отмела эту преграду:

– Она может ходить к нам играть.

Бабушка (она тогда гостила у нас), отличавшаяся детской непосредственностью, бросила вязанье и всплеснула руками:

– Ох, милушка ты моя, Мария Филаретовна, вся-то ты в батюшку – добрая душа!

А я молчала, уже бледная и заколдованная.

И вот я держу за руку свою подругу Милочку Московкину, и мы идем с ней на первый урок музыки.

Открываем калитку в заповедный двор. Огромная белоствольная береза, которую мы до этого видели издали, яблони, мушмула, даже пихта и ель, а под ними – ландыши и японские маки, каких ни у кого в городе нет.

В доме тихо. Лишь большие часы тяжело отсчитывают время.

Мария Филаретовна посадила нас в угловой комнате, положила ноты, книги, фотографии композиторов, писателей, сказала: «Посмотрите» и ушла. Мы полны трепета и благоговения перед черным пианино с бронзовыми подсвечниками, перед нотами с иностранными непонятными черепами и портретами композиторов в овальных рамках, перед картинами на стенах.

Словно ты всегда знала, что рождена для чего-то большого, и вот она, такая минута, пришла! Мы каждый день ходили к Верещагиным и играли на пианино. Два раза в неделю рядом садилась Мария Филаретовна; мы разбирали с ней этюды и маленькие пьесы. Клавиши податливо опускались под нашими неумелыми пальцами, учительница иногда показывала, а то и нажимала на нужный палец…

Через три месяца я уже играла «Старинную французскую песенку» Чайковского, а Мила – вальс из «Фауста». Мария Филаретовна пообещала:

– Девочки, если вы хорошо выполните последние задания, мы устроим концерт. Пригласим ваших пап и мам, и вы будете играть. Устроим музыкальный вечер. – Она улыбнулась и провела рукой по моим волосам.

Я обожала свою учительницу музыки. Но она по-прежнему была грустна, казалось, что-то тайное угнетало ее. «Что же?» – ломала я голову.

На пианино стояла резная черная рамочка, в ней прелестная головка ребенка. Уж не сын ли это Марии Филаретовны?

Федора Васильевича Верещагина, шумного, громкоголосого, днем дома не было, и в комнатах появлялись лишь две старушки, ступавшие совсем неслышно.

А на стене в столовой висели портреты пожилых мужчин с бородами, оба с крестами на груди, у одного огненные демонические глаза, другой – широколицый, благообразный. Лица запоминающиеся, яркие.

Как-то я спросила у отца: кто эти старушки и чьи там портреты? Он ответил:

– Какая тебе разница? Не знаю я.

Мама частично удовлетворила мое любопытство:

– Это мать Федора Васильевича и его сестра. А на портретах, наверное, близкие родственники.

– А где они живут, эти родственники? Или умерли?

Мама бросила:

– Не знаю.

Мне показалось, что она знает, но не хочет говорить. Я спросила об этом у бабушки – как-то мы с ней сидели вместе и перебирали ягоды.

– Да кому и быть, как не самим? – удивилась бабушка. – Сами и есть, родители ихние – Марии Филаретовны и Федора Васильевича. Я хоть у них не была, а знаю.

– А чьи родители? Там два дедушки, – сказала я.

– Не дедушки, а батюшки это. В церкви раньше служили. Дедами-то им так и не пришлось быть. Маруся одного ребеночка принесла, да и тот помер (ага, значит, тот, маленький, на пианино – ее сын?). Сам-то, отец Марусин, преподобный Филарет, служил в Успенском соборе. Отец Василий, Верещагин-то, тоже тамотка служил. Он тихий был, ладный, а Филарет – с характером, басовитый. Рявкнет – дак на всю церкву. А как панихиду справляет, дак я, бывало, вся слезами изойдусь. Ох и батюшка, самый наилучший. Спаси его душу, Господи!

Бабушка перекрестилась, оторвавшись от малины.

– Однако нравом лютый был, непокорный. Как нова власть пришла, не хотел ее здравие служить, мол, не от людей. А Шорохов этот, сосед-то, тогда в Совете был, молодой да скорый, кричал на него в церкви. А потом отец Филарет признал Советскую власть, умный он был человек, и сказал: «Отныне ваши печали – наши печали». Общее, значит, дело у всех… Ну и жить бы всем в мире, дак нет, коса на камень нашла… Что делать?

Я была, конечно, на стороне Шорохова: как же не агитировать, если люди по неграмотности думают, что сидит на небе боженька и всем командует?

Но бабушка совсем разошлась и продолжала свои антипедагогические рассказы, забыв про ягоды:

– Ходили ряженые – и в попов и в чертей, даже в Богоматерь, прости господи! – Бабушка перекрестилась. – Это бы еще ладно, дак нет, в церкву придут и кричат, мол, Бога нет, и все! Расходись! Частушки охальные поют, за волосы дергают… Вот этот Шорохов взял да и привязал отца Василия к лошади, сам в седле умостился да и поехал по городу. Ну а сын отца Василия, Федька, конечно, это дело не стерпел, подбежал к Шорохову да кулаком его и свалил, а отца отвязал.

– Это наш учитель географии, Федор Васильевич? Такой спокойный – и дрался? – удивилась я.

– С тех пор они и не глядят друг на дружку. Лютуют.

Бабушка на какое-то время замолчала, пересыпая чистую ягоду в таз для варенья.

– Помню, поехала Маруся в Москву, в институт учиться. А там бумагу надо писать: кто, мол, отец твой и мать. Если из дворян или из попов – не возьмут. Что делать? Стыдно, а и как скажешь-то? Говорила мне потом попадья, матушка ее, будто Маруся-то в той бумаге не написала про отца. Умолчать хотела. Однако совесть ее замучила. И призналась она, а все ж таки ученье ее на том не кончилось…

Наступил день нашего домашнего концерта.

Я с нетерпением ждала вечера. Мама надела красивое шелковое платье с лиловым бантом, туфельки на высоком каблуке. Она рассеянно подправляла брови и спрашивала меня:

– Что ты такая сегодня? Молчишь…

Если бы знали взрослые, сколько разнообразнейших чувств прячется в детском молчании! И как трудно выразить их. Вспыхнут иногда