Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева Страница 3

Когда появился патефон, я стала выключать громкоговоритель и слушать пластинки: «Танго Парижа», арии из «Риголетто», из «Фауста», украинские народные песни. Это было замечательно, действительно чудо!

И все-таки это не могло идти в сравнение с тем, что неслось сквозь черемуховый, тополиный воздух со второго этажа того дома.

Помню, однажды я стояла там, слушала фор-те-пи-а-но, и кто-то тронул меня за плечо. Я испуганно оглянусь: старушка в темном, на морщинистом лице слезящиеся старческие глаза. «Пойдем в дом, голубушка, послушаешь там», – сказала она. Но я убежала, словно меня застали за чем-то нехорошим.

Ох уж эти детские страхи, детские переживания, то преувеличенные стократ, то сглаженные! И все-таки что может быть памятнее этих горьких и ярчайших ощущений!..

Помню пожар. Мне всего лет пять. Вечереет. Родители еще не вернулись. Я хочу зажечь лампу, большую керосиновую лампу-«молнию». Чиркаю спичкой – и непонятно как вспыхивает тюлевая занавеска. Пламя охватывает окно. От страха я бегу в другую комнату – и под кровать. Больше всего в этот момент боюсь не пожара (я не видела и не знаю, что это такое), а того, что сейчас придет отец и мне попадет. Отец действительно как раз возвращался с работы, увидел дым в окне, вбежал… Это спасло нас.

Помню первые похороны – соседской бабушки. И потом долго меня мучает сон, что ее закопали живую… Ах, как страшно ходить мимо кладбища!

Первого мая мы на спор перебирались по бревнышкам через Чепцу (тогда только начали строить мост). Сразу было страшно, а уж к середине реки – вода мутная, бурная – просто ужас! Ноги деревянные, и сердце застревает в горле, но не возвращаться же!.. За рекой на весенних залитых лугах по колено в ледяной воде собирали желтые кувшинки. Зато после – уважительные взгляды одноклассников.

А полоскать белье в проруби? А лизнуть языком железо зимой? А ехать на подножке поезда? До Балезино один всего перегон, но жуть: рука немеет, стискивая поручень, копоть паровозная в носу, в глазах, скрипит на зубах!..

Наконец, самое страшное – парашют.

В городе нашем на высоком берегу реки стояла церковь, рядом колокольня. На ней-то и устроили парашютную вышку. Затянули на мне ремни, подошла я к краю, слышу: «Твоя очередь, пошла!»

Этот маленький шаг, который надо было сделать от края колокольни, от колокола, что висел за спиной, тот последний шаг, за которым только воздух! И пусть тогда я не излечилась от страхов, но знала, что однажды я все же смогла сделать этот шаг!

Мария Филаретовна казалась мне существом необыкновенным, почти неземным. Сидеть рядом с нею и говорить, учиться у нее – это казалось немыслимой, невозможной, никогда не осуществимой мечтой до тех пор, пока…

Однако прежде надо рассказать о нашем доме, об отце, о матери, которая на исходе моего детства ушла из жизни, о Шороховых, что жили рядом.

У нас было две комнаты, кухня, чулан и балкон размером с целую комнату. Крашеные полы, окованный железом сундук в углу, старенький буфет, в котором подрагивала посуда, когда ступаешь на среднюю половицу, кровать с никелированными шарами и белым покрывалом. Над нею ветхий ковер. На кухне огромная печь. Каждое воскресенье помимо обычной готовки мама непременно что-нибудь еще пекла. Кажется, ни на каком электричестве или газе не могут получиться такие вкусные пироги, шаньги, рыбники, гусь в тесте, поросенок, не говоря уже про щи или борщ, которые если не из печи, так и никаких вовсе слов не заслуживают. Чулан был полон маленьких бочонков – с медом, маслом, соленьями и моченьями, четверти с молоком, обливные кринки со сметаной, в углу на крюке висела тушка барана или поросенка.

В базарный зимний день отец сажает меня на санки, и мы едем закупать продукты на неделю. Отец обычно строг, даже недоступен, но тут он веселый, быстрый и щедрый. На обратном пути я сижу в санках, обхватив руками бочонок, между кулями с мукой и крупой. Мука у нас хранится на балконе в огромном ларе. Муки требуется много – ведь хлеб мы печем сами, то мама, то бабушка (когда гостит у нас).

Все это обилие снеди, ее неповторимый довоенный вкус прочувствовала я в дни войны, когда приходилось есть «заваруху», «картофляники» из картофельных очисток и так называемый «суп с галушками», а на самом деле нечто, заправленное черной мукой.

Но это потом, а пока – 1940 год, и наш дом полон благодушия, гостеприимства, веселья. Отец директорствовал в педучилище. Был он в те времена красивый и грозный, деятельный и по-крестьянски практичный. Мама преподавала русский язык и литературу. Женственная, мягкая, она легко и смеялась и плакала.

Отца боялись, мне кажется, все ребята в нашем городе. Он мог и на улице дернуть баловника за вихры, узнать фамилию, отвести к родителям. Как-то мамины фильдекосовые чулки я изрезала на юбку для куклы. Отец отстегал меня ремешком, да так, что запомнилось навсегда. В те годы едва ли не все были сторонниками волевого воспитания. В доме строгий хозяин – отец, с ним не поспоришь. В школе – директор, при виде которого самый лихой хулиган прячет папироску.

По выходным дням к нам приходили гости. Взрослые веселились так, что я просыпалась в соседней комнате. Частыми участниками шумных, но трезвых застолий были наши соседи. Тот самый учитель физкультуры и военного дела, что умел пройти, не запачкав блестящих штиблет, по грязным улицам, Яков Петрович Шорохов, и его жена Татьяна Сергеевна, наша вожатая. Ее мы звали «товарищ Таня», а я даже просто Таня – уж очень она была маленькая, складная, живая, говорливая. Было ей в то время около тридцати лет, а я видела в ней свою подругу.

Помню, раз Шорохов играл в шахматы с моим отцом и на спор разорвал на мелкие клочки сторублевую бумажку. Это поразило мое воображение, но не прибавило к нему симпатии.

Мне казалось, что весь он рассчитан на восхищение: слишком много блеска в его золотых зубах, чересчур аккуратны его ботинки, и ходит он слишком уж прямо.

А ведь иногда он брал меня на руки, поднимал над головой, говорил: «Вырастешь – государством управлять будешь, хоть на маленьком участке, да будешь. Завидую я тебе!» Мне представлялось, что он постоянно занят какими-то большими делами, чуть ли не государственными. А я и любой другой человек слишком незначительны для него.

Однажды мама сказала отцу:

– Завтра к нам придут Верещагины.

Я встрепенулась: как? И Мария Филаретовна?

– Федор