Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева Страница 6

«Дорогой, любимый муж Ванюша!

Каждую свободную минуту я думаю о тебе. Не могу видеть, как идут по улице муж с женой под руку, – слезы душат (особенно если они с ребенком). Как я им завидую!

…Все мое хозяйство без тебя расползается по всем швам. Кое-как достали дрова, привезли бревна, распилили, а колоть некому – тебя нет. Дочка ходила вчера на базар обменять кое-что на постное масло, целый день проторчала, да так ни с чем и вернулась.

Меня очень трогает, Ваня, твоя забота, но я прошу тебя: не думай о нас, думай о себе. Вот у тебя нет табаку. Я постараюсь где-нибудь достать…

Могла написать десятки стихов тебе с разными трогательными словами, но они – не мои. Закончу просто словами: будь здоров, счастлив, жив, хороший мой. Твоя навсегда Нина».

«…Ах, Ваня, до чего уязвимое существо – человек! Все сразу меняется от последних известий; от письмоносицы зависит настроение: из-за плохого настроения не можешь работать, болит голова… В тот день, когда от тебя приходит письмо, я петь готова и гору могу своротить. Вот раньше я так тетради проверяла. Читаю груды, будто песок перебираю. И вдруг хорошая фраза, умное сочинение – как радуется душа! Теперь самая лучшая для меня “литература” – твое письмо. Нет долго – все немило. Известия кругом печальные: убили отца Риты Наговицыной, погиб студент Поляков. Были мы в воскресенье у Марии Филаретовны, она печалится, давно нет писем от Федора Васильевича. А от Шорохова идут. Его ранило, нетяжело. Он в госпитале где-то под Москвой, и Татьяна хочет ехать к нему. Вот как повернулось, были Шорохов и Федор Васильевич врагами, даже прощального слова не хотели друг другу сказать, а против общего врага сражаются.

У нас здесь, конечно, грех жаловаться… однако не могу не поделиться… Зарплата не выплачивается (уже три месяца нет денег в банке). Хлеба в магазине нет несколько дней. Когда же конец проклятой войне?..»

Сколько было чувств до войны, сколько красок! А теперь…

Ожидание сводок Совинформбюро. Страх за тех, кто там, на фронте. Ожидание писем. И постоянное ощущение голода – вот и все! Далеко в прошлое отошли волнения под окнами верещагинского дома, гости и веселые застолья, не говоря уже о всяких вкусных вещах вроде взбитых замороженных сливок, печеных яблок и пирогов. И все-таки были среди тех тяжелых дней и радостные мгновения.

Однажды, зимой 1943 года, подарили мне на день рождения большой кусок сахару, чуть не половину настоящей сахарной головы. Это был подарок нашего квартиранта. Я тогда же дала себе слово не есть этот сахар до самого Нового года (это с октября-то месяца!). Сахар лежал в нашем стареньком буфете за стеклом и дразнил.

Этот наш буфет был хранилищем всего самого ценного. Из него теперь доставали понемножку муку (ларь на балконе давно пустовал). Там хранились драгоценная в те времена соль, выменянные на базаре спички, черное, как обгорелая деревяшка, мыло…

С этим мылом как-то получилась большая неловкость.

Зашла соседка Татьяна Сергеевна (теперь я не могла называть ее Таня – до того она изменилась). Спросила, нет ли у нас мыла. Мама ответила: «Нет». Но я-то знала, что мыло есть, и знала, что мама это знает! Я без слов встала и пошла к буфету, где лежало мыло…

Вижу: мама заливается краской, даже шея краснеет. Я поняла, что она не хотела отдавать последний кусок. Но солгать! При мне, которую всегда учили быть правдивой! Я была возмущена и решительно выдвинула ящик. Hо тут будто что-то толкнуло меня изнутри, я отдернула руку от злосчастного мыла. Мне было стыдно за маму, но я подумала, что если сейчас обнаружится ее обман, то как стыдно будет ей!

Я молча посмотрела в ящик и, как бы не обнаружив мыла, задвинула его обратно.

А Татьяна Сергеевна как ни в чем не бывало села на сундук, желая что-то нам рассказать. Она недавно вернулась из поездки к мужу в госпиталь. Шорохов ранен в ногу. Скоро должен выйти из госпиталя.

– Вы не представляете, Нина Павловна, что было у них в первом бою. Вы даже вообразить себе не можете. Их часть залегла у края леса, а рядом поле, рожь, высоченная такая, густющая. И вдруг в этой самой ржи наш разведчик обнаружил немцев. Они ползли во ржи. В первый момент Яша растерялся, но тут же опомнился. Говорит, в первую минуту ненависти у него не было, а потом… Накрыл он немцев как надо!

Мама слушала, но, по-моему, рассеянно, потому что я продолжала безжалостными глазами смотреть на нее: вон как, мол, воюют, а ты мыла Тане пожалела…

Дети беспощадны к своим родителям. Эту истину – увы! – я поняла гораздо позже, а в то время мама раздражала меня своим нежеланием куда-нибудь ходить, кого-либо звать к нам, своими мелкими придирками и постоянными головными болями. С ней, казалось мне, не о чем говорить – и это тогда, когда дни и ночи я зачитывалась Грином, учила Лермонтова… Иное дело – отец!

А еще появились эвакуированные. Из Москвы и Ленинграда. Одно время у нас на квартире жил даже настоящий композитор. И музыка, которую от меня отодвинула война, вновь возродилась. Он не играл, правда, Шопена или старинные вальсы, как Мария Филаретовна. Какие-то сложные дисгармоничные аккорды, звуки, отрывистые и нервные, долгие паузы и голос самого композитора, то высокий, то низкий, наполняли теперь нашу квартиру.

В доме по Сибирской улице, куда я ходила раньше с жаждой и упоением, стало совсем тихо. Одна из старушек – мать Федора Васильевича – лежала в больнице; другая – умерла. А сама Мария Филаретовна с утра до ночи проводила в военном госпитале, где работала медсестрой.

Раз-два в месяц я все же бывала у нее. Разбирала ноты, играла что-то. Мария Филаретовна сдержанно хвалила меня, усталая, бледная. Улыбка появлялась у нее лишь когда она получала письма с фронта. Они с мужем писали друг другу каждый день, но от Федора Васильевича письма приходили то по нескольку сразу, а то два месяца ни одного.

К седьмому классу я вполне сносно играла на пианино. Каждое утро в школе все выстраивались в физкультурном зале и пели новый Гимн