Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 29

Ленька наш читал свое любимое стихотворение «Однажды, в студеную зимнюю пору». Танька плясала «русского» и «барыню». Галка тоненько выводила «Буря мглою небо кроет…» и «По солнышку, по солнышку дорожкой луговой…». Верка Князева исполняла акробатические номера. Генка Стрижов вставал по стойке «смирно» и серьезно пел «Там вдали, за рекой, загорались огни…».

Но всех нас перекрывала и приводила зрителей в неописуемый восторг Лизка Исупова. Она наряжалась непременно цыганкой: поверх короткого платья повязывала большим узлом на боку тети Тинину шаль, бордовую, с крупными цветами и с кистями, на шею надевала самодельные бусы, углем наводила себе брови, завитушки надо лбом и возле ушей и распускала по спине волосы. Такая цыганка, только в длинной пестрой юбке, была нарисована на флаконе из-под духов.

Лизка уверенно, с достоинством выходила на сцену, останавливалась перед публикой, глядела сначала поверх голов зрителей вдаль, за ограду, потом в пол, прокашливалась в кулак и запевала длинную и печальную песню «В воскресенье мать-старушка к воротам тюрьмы пришла…».

Лизка с чувством выводила слова, глаза ее постепенно влажнели, голос начинал слегка дрожать, переливаться вздохами, отчего песня делалась еще переживательней. И зрители, особенно взрослые, особенно женщины, к концу песни начинали шмыгать носами и прикладывать к глазам уголки платков или передников.

Лизке долго и громко аплодировали. Костя-околыш называл ее выступление гвоздем программы, снисходительно и гордо посматривал на всех. Дядя Егор топал деревянной ногой и кричал:

— Давай еще! Еще давай, Лизавета!..

А она раскланивалась, как настоящая артистка, защипнув двумя пальчиками по бокам короткое платье и подгибая длинные ноги, потом выпрямлялась, пережидала шум и запевала другую, любимую песню Кости-околыша:

Начинаются дни золотые

Воровской, непродажной любви…

Я не спускала с Лизки глаз, затаив дыхание слушала песню и всем сердцем хотела, чтобы она пела еще лучше, хотя петь лучше было уже невозможно.

Устелю твои санки коврами,

В гривы конские ленты вплету!

Пролечу, прозвеню бубенцами

И тебя на лету подхвачу!..

Пела Лизка, а я замирала, окончательно уверенная в том, что Лизку непременно подхватит и увезет в санях или в карете, устланной коврами, красивый жених, и опасливо озиралась: «Не случилось бы это сейчас! Уж больно здорово Лизка поет! — Но тут же успокаивала себя: — Надо же ей еще вырасти, надо еще школу кончить. Вот когда станет, как Руфочка… И больше не видать нам будет Лизки!»

Доведя зрителей, да и нас, артистов, до наивысшего восторга, она скидывала цыганскую шаль, слюнями стирала со лба завитушки и танцевала умирающего лебедя. Она показывалась в углу сцены и оттуда на цыпочках двигалась к публике, мелко-мелко переступая ногами, размахивая, как крыльями, длинными тонкими руками. Долго ходила так по кругу, затем печально глядела в крышу навеса, совсем закатывала свои большущие глаза, медленно опускалась на пол, сгибалась в три погибели, вытягивала в сторону загорелую ногу и замирала…

Выдавая заказ, дядя Егор получал заработанные деньги, пересчитывал, торжественно отдавал их тете Тине и взглядом давал понять, как ей надлежит поступить.

Тетя Тина знала, как поступить. Она принимала от мужа деньги, быстрехонько переодевалась, брала мочальную сумку, завязывала в уголок носового платка деньги, оглядывала избу, семейство, затем себя и уходила.

Возвращалась тетя Тина с полной сумкой покупок, и тогда наступал праздник, по-семейному шумный и людный, большой стрижовский праздник. Потом стрижовские ребята носились по улице с конфетами и пряниками и щедро оделяли угощением нас.

Хорошие люди Стрижовы. И ребята у них хорошие, особенно Генка, бойкий и на выдумки гораздый. Это он как-то придумал прицепиться к последнему вагону состава. Мы часто катались по линии на коньках, привязанных к валенкам. Дорожка меж рельсов, правда, узкая, но длинная, и лед на ней ровный. Вот мы и гоняли. У мальчишек в руках длинные крючки из проволоки: если мы, девчонки, убегаем на коньках вперед то ребята цепляют нас этими крючками за воротник или за карман, а то и за пояс, с хохотом обгоняют и мчат дальше.

Заслышим поезд — в снег свернем, пережидаем. А свернем-то недалеко: снег по сторонам линии глубокий, особенно после того, как снегочист пройдет. Состав мимо мчится, гремит оглушительно, и ветер такой от него делается, что мы еле на ногах стоим и руками прижимаем шали или шапки, чтобы не сорвало. Если семафор оказывался закрытым, то состав пшикал тормозами, шел медленней, а потом и вовсе останавливался. Тогда мы выбредали из снега на линию и поворачивали обратно.

Однажды, когда поезд замедлил ход, Генка и предложил подцепиться к товарняку, к заднему вагону. Только сказал он про это — тут же разогнался и зацепился проволочным крючком за чугунную петлю. За ним Ленька. За Ленькой еще ребята. У нас проволочных крючков нет, да и страшно все-таки. Мы отстали.

Заметив ребят, кондуктор взял лейку со смазкой и пустил струйку Генке на голову. Расплывается по Генкиной шапке черная жижа, а он ничего не чувствует: так увлекся. Мы кричим Генке, чтоб отцеплялся, — не слышит. Отцепился, когда смазка за ворот потекла. Скинул Генка шапку, погрозил кулаком кондуктору и давай тереть ее о снег. Снег черным делается, жирным, а с шапки мазут не убывает…

Попадет Генке! Испугались мы и стали придумывать, как быть. Оттирали шапку по очереди, но без толку. Мазут есть мазут, никак он не оттирался, и ничего другого не придумывалось. Побрел Генка домой, потому что от мазута холодно сделалось и рубаха к телу прилипла. Мы — за Генкой.

Тетя Тина не била его. И не ругала даже. Она долго, с час, наверное, сидела неподвижная, несчастная и все смотрела на Генкину шапку. Нам очень жалко было тогда тетю Тину, да и сам Генка, понимали мы, уже горько раскаивался. Потом тетя Тина грела воду, отмывала Генкину голову и спину, стирала шапку, рубаху, замывала пальто.

Генка же первым из ребят научился делать и запускать бумажного змея. Первым начал вырезать из консервных банок жестяные пропеллеры. Вырежет аккуратно, изогнет маленько, приспособит на катушку, где вместо ниток тонкий шнурок намотан, дернет так, как лодочные моторы сейчас заводят, — и жестяной пропеллер, сухо шелестя, взовьется ввысь.

Генка мечтал стать летчиком. Мечта эта запала ему в душу после того, как он посмотрел кинокартину «Крылья холопа». Хорошая картина. Мы ее потом еще несколько раз вместе с Генкой смотрели. Но только его она поразила так, что он и во сне