Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 30

— Растешь, значит, — вот и летаешь!

Скажет — и все. Дальше слушать ей уже некогда. Генка по-прежнему играл с нами во всякие игры, носился по улице, только чаще стал засматриваться на небо да задумываться при этом. Вот, к примеру, играет он с нами в «глухие телефоны» или в «фантики», сидит на поляне и ждет, когда его будут спрашивать насчет поездки на бал. Лизка каждого по очереди спрашивала об этом и донимала, пока тот не проговорится, не скажет «да» или «нет» и не отдаст Лизке свой фантик. Доходит очередь до Генки.

Вам барыня послала туалет.

В туалете сто рублей!

Что хотите — то купите.

Черно-бело не берите.

«Да» и «нет» не говорите.

Не смеяться, не улыбаться.

Вы поедете на бал?

Лизка стоит перед Генкой и то строго, то заискивающе спрашивает его. А Генка поглядывает на небо и никакого внимания на нее не обращает. Лизка ждет. Мы тоже ждем, а Генка сидит себе, обнявши колени, и помалкивает.

Лизка стоит, стоит перед Генкой да и не выдержит.

— В чем поедете на бал? В черном пиджаке, да? В черном? — спрашивает она уже громко и сердито.

Иногда Генка, будто проснувшись, глядел на Лизку не то сонно, не то презрительно, а иногда кричал: «Катись ты!» — валился на траву и рассматривал небо.

Когда он услышал по радио о том, что знаменитый летчик Валерий Чкалов с двумя другими летчиками совершил дальний беспосадочный перелет, то вовсе потерял покой. Теперь и на тетрадках в школе, и на парте, и на доске мелом — где только можно — Генка рисовал самолеты, большие и маленькие, с одним и с двумя пропеллерами, и непременно с красными звездочками на крыльях и над кабиной летчика. И книжки читал теперь про летчиков и хотел одного — поскорее вырасти…

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЛЕТНИХ КАНИКУЛ

Этот день или, точнее сказать, дни были совершенно непохожи ни на какие другие дни в году.

Как только в школе заканчивался учебный год и нас отпускали на летние каникулы, мы первые день-два вели себя отчего-то буйно, не сговариваясь и даже не желая того, расходились в своих ребячьих шалостях так, что почти выходили из-под родительского повиновения и, как говорила об этом мать, ходили на головах!

И было это близко к истине, потому как не сегодня-завтра нас, ребятишек, будут стричь поголовно, и именно в этом, наверное, была причина нашего такого поведения. Стригли нас не обязательно в первый день каникул, иногда на второй, а то и на третий — все зависело от того, когда отец после ночного дежурства будет отдыхать двое суток, а маме стоило большого труда и терпения сдерживать нас, ораву, в ожидании большого отцовского выходного дня. В этот раз под «санитарную обработку», как с улыбкой называл то мероприятие в нашей семье Иосиф Григорьевич Чернобров, нас попадало шестеро. Ольга уже вышла из этого возраста — она работала, и, кроме того, у нее после скарлатины стали расти очень красивые, вьющиеся волосы. «Из кольца в кольцо!» — так с восхищением утверждала тетя Нюра Исупова и сожалела при этом, что у ее девок волосья ровно солома, особенно у Таньки — рыжие, прямые и толстые, как проволока.

Антон просто не желал стричься дома, он время от времени ходил в парикмахерскую и просил сделать ему стрижку «бокс» — его отчего-то и «полька» уже не устраивала.

Иногда не входил в нашу компанию Васютка — он самый младший в семье, зимой и летом его стригли наголо, не гладко, лесенками, потому что вертелся, когда стригли, жаловался, что у него шея вывихнулась, и только отец успевал снять накинутое на его плечики холщовое полотенце, тут же слезал с табуретки и пускался наутек. Отец все-таки успевал ухватить Васютку за подол рубашонки, несильно, не рывком, чтобы тот не упал, подтягивал его к себе и, сдувая прилипшие к гладенькой и тонкой шейке волосенки, приговаривал:

— Маленько еще потерпи. Волосья колоться станут, если их не обобрать. Теперь вот сразу голова легонькая сделалась. Ладом бы сидел, дак и поровнее бы остриг, а то вертишься все… Ну да ладно, ничего, скоро отрастут. Как кругленькая калежка твоя головка! Ступай теперь, играй, рекрут маленький…

В последний день в школе занятий настоящих не было. Учительница зачитывала отметки, говорила, кому по каким предметам летом нужно позаниматься, чтоб подтянуться, желала хорошего отдыха, наказывала, чтоб родители обязательно пришли на собрание, и прощалась до нового учебного года.

Мы заявлялись домой разгоряченные, успевшие разбаловаться за дорогу из школы до дому, шумно, наперебой сообщали отметки, переодевались, намереваясь схватить по куску хлеба и ринуться на улицу. Но мать тут же спокойным голосом, но строго, пресекала эту нашу вольность, сказав: «Будет обед!»

А вообще в этот день нам полная воля и свобода!

Вот Коля с Володей походили по ограде, выбрали клин, чтобы вбить в землю, нашли не длинную, но увесистую, «к руке», как они говорили, палку и ровненькую, не широкую и не толстую дощечку. За оградой на чистом месте вбили клин, на него положили дощечку и на конец ее, который длиннее, осторожно, чтобы не скатился, установили зеленый резиновый мячик, с крупное яблоко величиной, и бросили жребий — кому бить первому. Мы любили наблюдать, как парни играли в эту игру. Особенно ловко и сильно бил палкой по короткому концу дощечки Володя — ему как раз выпало бить первому.

Расставив ноги на ширину плеч, он поплевал на ладони, взял в руки палку, поперебирал ее пальцами, занес за себя чуть сбоку и, помедлив, ударил ею по самому концу дощечки так сильно и точно, что мяч красивой свечкой, вроде бы толчками преодолевая сопротивление воздуха, стал врезаться в высоту и скоро скрылся из виду. Коля переступал на поляне, потирал руки и не сводил взгляда с высокого чистого поднебесья. Он первый различил в нем черную точку, увеличивающуюся в стремительном падении и, на мгновение оцепенев, выбросил руки. Мы, глядя на зеленый мячик в Колиных ладонях, бурно ликовали. Володя подошел к брату, застенчиво улыбаясь, похлопал его по плечу, с улыбкой же посмотрел на нас, на небо и подобрал отскочившую от удара в сторону дощечку.

Мы не раз пробовали силу и сноровку в этой игре, старались поймать мяч, но