Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 28

Лицо у дяди Егора было круглое, конопатое, очень доброе. На лбу — три глубоких морщины. Они прогибались над переносицей и бугристо вздымались над бровями. И губы были привычно изогнуты, будто он все время сжимал чубук трубки. Над кончиком носа топорщились реденькие бесцветные волоски. Голос у дяди Егора был низкий, с хрипотцой, шея кадыкастая, плечи широкие, ссутуленные, а руки большие и удивительно проворные. Толстые пальцы ловко держали иглу, будто всю жизнь только с ней имели дело.

Когда мы играли у Стрижовых в избе и уж очень сильный шум поднимали, дядя Егор вставал из-за машины, топал деревяшкой и хрипловато говорил:

— Сколь стювать вас надо? Ечмена-то кладь! Изба ходуном ходит! Угомонитесь маленько! — И вскорости как ни в чем не бывало снова стрекотала ножная машина.

Если по линии мимо окон проходил железнодорожный состав, дядя Егор прикладывал широкую ладонь к быстро крутившемуся колесу машины, тормозил и, вздыхая, печально глядел поверх кустов акации на проходящий поезд. Проводив взглядом последний вагон, он раздумчиво тряс головой, печально произносил «ечмену кладь», вытаскивал из большого кармана трубку и кисет, неторопливо раскуривал и, попыхивая ею, долго глядел куда-то сквозь стену.

У Стрижовых в огороде мы всегда делали катушку и всю зиму катались с нее. Даже перед школой иной раз успевали забежать и прокатиться разок-другой. Фанерок ни у кого не было, но мы приспособились: на одну ногу, согнув в колене, садились, другую вытягивали вперед и мчались с катушки. Кто еще возьмет да на спину вальнется и катится. Как-то вальнулась и я. Поехала. Но напоролась на торчавшую во льду щепку и разорвала свою новую шубу по спине от ворота и до подола. Разорвала — как разрезала, по самой середине.

Шуба моя, по правде сказать, была не совсем новая, ее дядя Егор перешил мне из Ольгиной. Но я-то впервые носила такую, и жалко мне ее было нестерпимо. Явилась я домой в рваной шубе поздно вечером, вместе со всеми. Пятясь, пробралась за печку, сдернула шубу, вывернула овчиной кверху и повесила под ребячью одежду.

В школу утром убежала в стареньком пальтишке. Выждала момент, когда мать корову доить ушла, и убежала. А из школы прямо к Стрижовым: домой боялась появляться. Генка уже рассказал отцу, что со мною приключилось, и дядя Егор взялся помочь моему горю — велел сбегать домой за шубой.

Долго ждала я в огороде за углом, пока кто-нибудь не покажется из избы. Смотрю, Галка в баню за тазом побежала. Окликнула, помахала. Галка все сразу поняла, сбегала за тазом и шубу мою потом незаметно вынесла. Я с шубой со всех ног к Стрижовым.

Не напрасно говорят, дело мастера боится! Дядя Егор колдовал, колдовал над моей шубой, и так ворочал ее, и так, а у меня сердце не на месте: вдруг ничего не сможет сделать! Но дядя Егор взял ножницы в руки, мел. А мы с Генкой стали срисовывать с книжки Кремль. Пока рисовали да спорили, у кого правильней и лучше, дядя Егор управился с делом. Глянула я на свою шубу — и не узнала! Сердце от радости так и ёкнуло. Шуба моя лучше новой сделалась. Вдоль спины от ворота до подола дядя Егор нашил планочку из материи, вроде накладной складки, а по планочке этой в ряд нашил пуговицы! Ну и дядя Егор! Ну и мастер золотой!

Я от радости слова выговорить не могу, только улыбаюсь да поворачиваюсь перед зеркалом так и этак. Ребята стрижовские тоже восхищенно глядят на меня, ходят вокруг да за пуговицы дергают. А дядя Егор посмеивается довольно, морщины на лбу у него еще глубже сделались.

Дня через два, когда мы снова играли у Стрижовых, зашла к ним наша мать, поздоровалась — и к дяде Егору:

— Егор Малафеевич, и что это ты ребят балуешь? Есть у тебя время пустяками заниматься! Вон девке шубу-то как изладил! Ровно на фабрике… И без фокусов износила бы. На них вон все как горит! Теперь и Галька такую же просит, — Мать потупилась, помолчала, с благодарностью поглядела на дядю Егора и тихо добавила: — После, когда у вас корова доить не станет, — молоком ли, как ли рассчитаюсь. А то обутки отец починит. Спасибо, соседушко…

А дядя Егор, удостоверившись, что все сошло гладко, заторопился, заулыбался:

— Архиповна! Милая! Ечмена-то кладь! Охота ведь ребятам понаряжаться! Мы-то че видели за свою жизнь? Ечмена кла-а-адь!..

Слушаю я дядю Егора, и мне очень хочется стать портнихой, шить красивую одежду, чтобы люди радовались обновке. Вон дядя Егор из простой шубейки сделал какую модную!

С этой поры я все чаще подсаживалась к нему. Сначала научилась ногами работать, потом шпульки наматывать стала, потом белые полоски к матросским воротничкам пришивала, чтобы «яблочко» танцевать. А после и дяде Егору помогать понемножку начала: то наметку выдергаю, то пуговицы пришью. Дядя Егор подсказывает, что и как делать надо, иногда прямой шов прострочить даст и только ворчит, если я наперсток на палец надеть забуду.

Старший сын у Стрижовых служил в армии, дочь работала стрелочницей, трое учились в школе, а двое были еще малы.

У Стрижовых бывать мы любили. Тут все просто: что хочешь, то и делай. Дяде Егору не до ребят: ему шить надо. Тетя Тина, как и наша мать, вечно в делах да заботах. Она радовалась, если ребята чем-то занимались, не приставали к ней, не отрывали отдел, бесконечных при такой семье. Захотим, бывало, в прятки играть — играем, везде лезем — и ничего. Представления разные у них устраивали, будто в театре. Растащим у тети Тины все шали, скатерти, посуду, что-то нечаянно выпачкаем, что-то порвем или разобьем. Все сходило. Тетя Тина не Колдунья, которая из-за несчастного малинника готова не знаю что сделать.

В концертах, которые мы устраивали у Стрижовых во дворе, в той половине, где под навесом настлан пол — это была сцена, — мы показывали все свои способности и таланты. Готовились основательно: делали Лизке бусы из рябины или из шиповника, а то и из гороху да из бобов, выкраивали из синих тряпок, которые давал нам дядя Егор, матросские воротники, и я на машинке пришивала к ним белые полоски.

Мы с Галкой танцевали «яблочко» и матросский танец «матлот». Наряжались в коротенькие юбки, в белые кофты с матросскими воротниками, на головы надевали ребячьи бескозырки и, уперев руки в бока, прыгали с ноги на ногу, тянули невидимую веревку, хлопали в