Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 23

— А дома-то мама да малышня… А в подполье-то!.. — в ужасе прошептала я.

Генка недолго раздумывая снова ринулся под дождь, добрел до дверей в сенки, навалился плечом, чтобы открыть, да не тут-то было! Вода подняла половицы и подперла двери в избу и на улицу.

— Ох ты! — закричал Генка, вброд возвращаясь под навес. — Чего же делать-то?

— И папка на работе. И парней дома нет, — отозвался наш Ленька. Он тут же что-то сообразил, уселся на чурбак и стал разуваться. За Ленькой начали разуваться и мы. Закинули на сеновал сандалии, тапочки, ботинки и стали пережидать дождь.

Дождь редел. Даже солнышко проглянуло. Мы развеселились, подобрали подолы, мальчишки закатали штаны, сцепились все крепко за руки и, покрываясь гусиной кожей, цепочкой двинулись по холодной воде в огород к кухонному окну. Генка брел первый, за ним Ленька, за Ленькой Лизка и Танька Исуповы, наши подружки, а за ними уж мы с Галкой. Пока шли по ровному, смеялись и брызгали водой. Но скоро начались борозды и гряды, все стали то и дело оступаться и падать. Галка наша да Танька захныкали, обратно запросились. А до ворот было уже дальше, чем до окна. Генка Стрижов цыкнул на них и, дрожа посиневшими губами, уверенно повел нас к дому.

Очень мы обрадовались, когда выбрались на завалинку, как зайцы на островок. Стали по очереди заглядывать в кухонное окно.

С печки высовывалась светлая Васюткина голова и свешивались босые Нинкины ноги. Мать, придерживая юбку, всплывающую на мутной воде, бродила по избе, бросала на печь постель, опрокидывала на кухонный стол табуретки, чугуны и все оглядывалась по сторонам да сокрушенно качала головой. Увидев нас, мать обрадовалась, но тут же чего-то испугалась, стала кричать нам, махать рукой. Мы не могли сквозь стекло разобрать, что говорила она. Тогда мать распахнула створку и распорядилась:

— Галка и Танька, полезайте в окно и забирайтесь на печку, к ребятишкам. Генка и Ленька, бредите обратно к сенкам.

Она подала нам клюку и велела просунуть ее в притвор двери, чтобы осадить половицы.

Мы с Лизкой тоже влезли в окно, взяли ведра и принялись вычерпывать из избы воду.

На линии толпился народ. Все смотрели, как плавает наш дом, что-то кричали Генке с Ленькой.

Когда парнишки добрались до дверей в избу и распахнули ее настежь, мать похвалила их и велела нести сухих дров. Галка и Танька слезли с печки и стали помогать нам выскребать нанесенную грязь из-под столов и из-под кровати. Ленька с Генкой стали вытаскивать ведрами грязь да в этих же ведрах носить нам на мытье воду.

Мать растопила печку, вымыла руки, сбросила с печки сухую одежонку, чтобы мы переоделись. Пока разбирались кому что надеть да переодевались, на столе уже был нарезан хлеб, кучкой лежали деревянные ложки, пегие от сносившейся краски, стояла большая чашка исходившего паром супа.

Тем временем воды во дворе почти не осталось, трава оправилась, затопорщилась и зазеленела пуще прежнего.

Когда пригнали из лесу стадо, корова наша долго выщипывала самые сочные травинки и после с большой неохотой убралась в стайку.

Из огорода вода уходила медленно и страшно. Она уносила с собой землю вместе с посаженной картошкой и овощами.

Утром отец сходил в огород, вернулся угрюмый, посидел на табуретке, посмотрел на нас, разметавшихся на просторной постели, на мать, в раздумье похлопал себя руками по коленям и спросил:

— Чего же делать-то будем, мать?

Мать посмотрела в окно, вздохнула, утерла передником глаза и ушла на кухню.

Когда отец снова вышел на улицу, я толкнула в бок Галку. Галка дотянулась через Нинку и ткнула Леньку. Все тихонько приподнялись, поглядели в окошко и обмерли: там, где еще вчера, распирая землю, топорщились крепкие картофельные всходы, бархатистой щетиной зеленела морковная гряда, пунцовыми корешками отсвечивали молодые свекольные всходы, ничего не осталось. Огород весь был вывернут наизнанку. Между уцелевшими темными пятнами земли холодно серели оголившиеся каменистые плешины. И нигде никаких признаков растительности, кроме тополей, стоявших по-прежнему прямо, упиравшихся вершинами в небо, да черемух, измученных, растрепанных и ободранных. Сильные черемуховые ветки, стряхнув с себя ил и мусор, уже воспрянули и шелестели поврежденным листом. Другие, согнувшись в дугу, все еще безвольно полоскали свои гривы в мутном потоке переболтанного ручья.

А ручей журчал, светлел и бежал еще быстрее и радостнее, сверкая на солнце перекатными бугорками.

Ох как трудно нам пришлось в тот год! Ведрами и на тачках таскали мы землю с Жучихиных ям, где когда-то был отвал и сейчас получился хороший перегной. Помогали нам все соседи: и Стрижовы, и Князевы, и Исуповы…

Мать благодарила их, а нам в который уж раз наставительно говорила:

— Робята, когда вырастете большие, своим хозяйством жить станете, дак помните пословицу: «Не живи с сусеками, а живи с соседями».

СМЕРТЬ РОМАНА

Дальше в сторону оврага, за домом Исуповых, жили Блиновы. Дом у Блиновых новый. Когда его строили, мы целыми днями играли в срубах, ползали по ним, как тараканы, падали и ушибались. Но не жаловались, потому что играть в срубах нам строго-настрого запрещали. Если же заставал нас там сам Блинов, он громко ругался, грозился снять штаны с того, кто подвернется под руку, и огреть крапивой. И мы разбегались кто куда.

Блинова звали Ефимом, и это имя, как мне казалось, очень к нему подходило: был он высок ростом, худой до кости, с тонким длинным носом на бледном усохшем лице, с жиденькими светло-рыжими волосами, в которых пятнами пестрела седина. Ходил Ефим ссутулившись и всегда глядел себе под ноги, в землю, будто что-то искал или боялся запнуться.

Фаина Блинова, жена Ефима, молчалива и работяща. Одевалась она в будни и в праздники одинаково просто и чисто.

Роман, единственный сын Блиновых, был смирный, светловолосый и немного чудной. С нами Роман не играл, потому как был старше. Ровесников поблизости или не оказалось или он не искал себе друзей — был сам по себе. С детства не очень крепкий здоровьем, до поступления в ремесленное училище он жил в деревне, у дедушки и бабушки. Там и в школе учился, а на каникулы приезжал домой, в дымный и пыльный наш городок.

Однажды Роман подошел к нам, постоял, поглядел, как мы носимся будто угорелые — играем в «матки». Но в игру не вступил, а тихонько подозвал к себе Генку Стрижова, немного с ним поговорил, еще раз поглядел на