Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 22

Кроме всего этого, у Лизки длинные ноги, крепкие и быстрые, и сама Лизка смелая и справедливая.

У Лизки хороший голос. Дядя Костя песни ее слушать любит. Но слушает он Лизкины песни с тревогой — будет ли его дочь счастливая: уж больно певунья. Тетя Нюра утверждала, будто дурная это примета, злосчастный, значит, тот человек.

Танька — совсем другое дело. Да и мала еще Танька. Танька, как и тетя Нюра, — рыжеволосая, широкоскулая, с острыми карими глазами. Таньку дядя Костя, кроме как рыжей, никак не называл. Тетя Нюра это очень переживала и иногда плакала.

А Лизка с Танькой — еще девчонки. Лизка веселая, смелая, Танька необидчива. Сестры вместе играли, дрались, мирились и дружили с нами.

РУЧЕЙ ТАК БУШЕВАЛ

По одну сторону дома была ограда, просторная, всегда прибранная. В глубине ограды — навес. Рядом с навесом в стайке жила корова.

По середине огорода протекал ручей, быстрый и холодный. На той половине огорода, что примыкала к дому, мать сеяла морковь, сажала огурцы, репу и другие овощи. Гряды были ровные, неширокие и тянулись до самой бани, приютившейся возле ручья, в конце огорода. За стайкой были две гряды покороче — на них отец сажал табак.

Намывшись в бане и пробегая бороздкой к дому, мы очень любили вырвать за космы морковину или репу, обшоркать с нее землю ботвой и, не заходя в избу, схрумкать холодную и сочную овощь. Ни в какое другое время морковь и репа не казались нам такими вкусными, как те, которые мы с хрустом и опаской жевали после бани, корчась и приплясывая на ветру.

По другую сторону ручья, за черемухами и тополями, росла картошка. Ручей в огороде — это, конечно, очень хорошо и удобно. Из него мы брали воду на поливку, на мытье и на стирку. Правда, весной ручей разливался широко, и дорога в этом месте делалась на время непроходимой. Разлившаяся по ледяному дну снеговая вода была до того прозрачна, что казалась голубой. Из нее то тут, то там дыбились снежные пирамиды — остатки сугробов. Как островки на географической карте, они цепочкой тянулись от нашего дома до Стрижовых — соседей по другую сторону ручья. Если внимательно приглядеться, то было видно, как эти небольшие пирамидки сахаристо отливали в тени и ослепительно сверкали на солнце.

День ото дня они делались все меньше, ниже, будто оседали, проваливались в тартарары.

Весеннее половодье бушевало недолго. Вода скатывалась, и ключ втискивался в свои крутые бережки. Но плохо бывало летом, когда после ливневых дождей ручей этот дичал, разливался вширь и затоплял гряды.

Однажды этот ручей наделал особенно много беды.

Лето в тот год стояло теплое, сухое, дожди перепадали редкие и короткие. Мы играли на поляне перед нашим домом в чижики. Солнце палило несносно, и камешниковая насыпь возле линии отдавала жаром. Вдруг небо сразу будто упало и придавило землю. Вокруг стало сумеречно и тихо. Ветер рванул и разом стих. Сделалось до того темно и жутко, и мы так оробели, что на какое-то время замерли.

Первым опомнился Генка Стрижов, самый смелый из нас. Прищурившись, он поглядел на небо и ринулся к нам в ограду, под навес. Мы опрометью бросились за Генкой, расселись на бревна, скатанные к стайке.

Ветер снова поднялся, даже не поднялся, а налетел вихрем и понес с грохотом и воем все: мусор, ветки, банки, бумагу какую-то. На деревянной крыше навеса тоже начало шорохтеть, и тоже понесло с нее всякую мелочь. Навес над нашими головами скрипел, надувался, и казалось, вот-вот подымется и полетит, помчится, как ковер-самолет, не разбирая пути-дороги. За оградой, высоко подпрыгивая, мчалось старое ведро, кружились в воздухе щепки, тряпки, пух, тучами клубилась пыль.

Куры содомно квохтали, громоздились все на один насест, и то одна, то другая срывалась вниз, заполошно хлопая крыльями. Сорвался и петух. Угодив между бревнами, он хрипло, с надрывом прокукарекал, выпростал застрявшую лапу, поводил головой из стороны в сторону, будто хотел убедиться, не смеются ли над ним хохлатки. Курам было не до смеха. Петух, прихрамывая, отошел к двери стайки и затих.

Хлынул дождь, тяжелый, плотный и отвесный, как стена. Он шумел дико бился о землю, о забор, свирепо барабанил по железной крыше дома и все набирал и набирал силу. В ограде уже начали скапливаться мутные лужи. Они быстро наполнялись, делались шире, глубже, почти достигали уже забора и стены сенок, возле которых окаемом зеленела, топорщась остренькими вершинками, невытоптанная трава.

Мы очень любили после дождя носиться босиком по лужам, с визгом и хохотом бегали по теплой воде, разбрызгивая ее. Но сейчас мы смотрели на эти лужи со страхом, потому что дождь все еще хлестал как из ведра и переставать не собирался.

Небо постепенно светлело. Генка запрокинул голову, сморщился, опять всмотрелся в небо, почесал бородавку над глазом, не удержался и ринулся из-под навеса. Но, не добежав до середины ограды, вернулся. С него, как с водяного, стекали струи.

Забежав под навес, Генка с разбегу запрыгнул на чурбак, ладошками провел по стриженой голове, потом выкрутил подол рубахи, прошелся ладонями по штанам от бедер до щиколоток, выпрямился, посмотрел в огород и ахнул:

— Ох ты! В огороде-то! Ручей-то!..

Мы тоже повскакали на чурбаки и, цепляясь друг за дружку, приподнимаясь на цыпочки, глядели через забор в огород.

В огороде делалось такое!..

Ручей бушевал, как могучая река. Из него выбуривали мутные водяные валы и раскатывались по огороду все шире и дальше. Вот затопило все борозды и начало заливать гряды. Вода все прибывала. Она уже разлилась большим озером, и некоторые валы достигали завалин дома. Вокруг черемух и тополей завихрилась коричневая, как брага, вода. У тополей подрагивали стволы, будто от холода, рябили листья, но они держались стойко и прямо. А черемухи скоро обессилели, клонились все больше, все ниже опускали свои зеленые гривы по течению.

Вода прибывала так быстро и так буйствовала, что уже крутыми валами гуляла от забора к забору, заливалась в выдавленное окно бани, скрыла завалины дома.

У нас захватило от страха дух. Галка хотела переступить с ноги на ногу, но соскользнула, полетела с чурбака и угодила прямо в воду. Оказывается, пока мы глядели в огород, вода и тут появилась. Она уже накатила под навес, разлилась до чурбаков.