Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 24

Генка растерянно и радостно смотрел Роману вслед. Тот оглянулся и помахал рукой. Генка ответил тем же, подождал, когда Роман скрылся из виду, ринулся к нам:

— Ур-р-ра-а! Завтра по черемуху! Ур-р-ра-а!..

Мы перестали играть, окружили Генку, ничего не понимаем. Генка перевел дух и быстро заговорил:

— Роман — парень я те дам! Сам вызвался идти с нами по черемуху. Нагнет любую — бери знай!

Мы удивились и обрадовались. Еще немного погоняли мяч, но тут Генка распорядился: время уже позднее, пора по домам, чтобы завтра не проспать. Черемухи в тот год было очень много. Но близко черемуха не росла, а далеко нас одних не отпускали. С Романом — другое дело. С Романом отпустили.

Поднялись мы чуть свет, забрали посудины, по куску хлеба с луком прихватили и отправились. Дошли до Блиновых, сели на бровку и стали ждать Романа.

Роман впереди идет, помалкивает да по сторонам посматривает. Мы за ним. А идти далеко. Сначала шли по линии, потом по железнодорожному мосту через Комасиху, потом еще шли, шли. Сначала забудемся, разыграемся, отстанем, но тут же спохватимся, догоним Романа и какое-то время идем смирно. Скоро уставать с непривычки начали, потому что шпалы на линии расположены широко и шагать по ним трудно. Когда отошли от моста, Роман оглянулся — мы сразу приняли бравый вид: не устали, мол, ни капельки. Он улыбнулся, сказал, что недалеко уж, и поспешил дальше, посматривая, как и Ефим, себе под ноги.

Добрались до Смешного лога.

Лог этот со странным названием был такой длинный да глубокий, что и дна не видать. Будто не лог это вовсе, а пропасть. Крутой, обрывистый склон его зарос черемушником, волчатником, папоротником да разной дурниной. Из глубины лога тянуло холодом, прелью и страхом. Глянув в эту глухомань, мы попятились и разом присмирели.

Роман тоже посмотрел на верхушки деревьев, провально спускавшихся в лог, свернул в сторону, огляделся и быстро отыскал едва заметную, уже заросшую крапивой да малинником тропинку.

Вышли на делянку, высвеченную ярким утренним солнцем. Тут развесисто росли рябины с еще бурыми кистями. Вперемежку с ними отблескивали черными налитыми ягодами из темной листвы толстоствольные редкие черемухи. Ягод на них — тьма, да разве достанешь? Тогда черемухи ведь не рубили и не спиливали, как нынче.

Походили мы, походили от черемухи к черемухе — и близок локоть, да не укусишь. Много, а не достанешь. Роман выбрал черемуху, разулся, поплевал на руки и полез.

Роман ломает ветки. Мы сидим чуть в стороне, на обсохшей от росы поляне, повернулись к солнцу спинами и обираем ягоды. Генка с Ленькой немного погодя тоже на черемухи забрались и тоже стали бросать нам ветки.

Время идет. Мы уж кричим, что хватит, что уж полные посудины и пить охота, да и поесть пора, а то во рту все связало от ягод.

Ленька слез, подсел к нам, хрумкает ягоды вместе с косточками. Генка с хохотом и выкриками принялся раскачиваться на вершине черемухи. Роман ухватился руками за толстый сук, вытянул шею, поглядел на Генку, заулыбался, оголив ослепительно белые зубы, и тоже начал раскачиваться.

И вдруг…

Огромный сук скрипнул и сухо щелкнул. Послышался треск порвавшейся рубашки, и Роман вниз головой повалился в чащу. В первый момент мы только растерянно глядели туда, где упал Роман. Галка с Танькой захихикали. Но прошла минута-другая, а Роман не поднимался, не выходил из чащи.

Генка перестал раскачиваться, сдирая на животе и на руках кожу, проворно соскользнул с черемухи, сердито глянул на нас и ринулся в чащу. Мы повскакивали, кинулись за ним.

Роман лежал с закрытыми глазами, неловко подвернув под себя руку. Генка склонился над Романом, начал тормошить его, поднимать:

— Роман!.. Ты че? Где ушиб? Где?..

Подскочила Лизка и стала помогать Генке с Ленькой вытаскивать Романа из чащи.

Роман долго лежал с закрытыми глазами, глухо стонал и морщился. Затем медленно, будто через силу, открыл глаза, огляделся, опираясь на руки, приподнялся, сел и вдруг весь скорчился: у него началась сильная рвота. Черные от черемухи губы в перерывах между приступами рвоты мелко дрожали, голова беспомощно валилась на грудь. Но тут же снова подкатывала тошнота.

Мы здорово перепугались, решили поначалу, что Роман объелся ягодами. Лизка схватила бидон, вытряхнула на траву ягоды, глянула на меня своими глазищами. Я тут же вскочила, и мы начали продираться по крутому откосу в лог. Генка окликнул нас:

— Вы че, спятили? К речке ступайте! Бегом! Какой лог!..

Когда мы вернулись с водой, Роман, бледный и обессиленный, уже лежал в тени под черемухой. Он недоуменно глядел на нас, глядел по сторонам, все время морщил выпуклый лоб, будто силился что-то припомнить. В глазах у него были испуг и растерянность. Мокрые светлые волосы сосульками приклеились ко лбу. Лицо враз опало, постарело, и Роман сделался удивительно похожим на отца своего — Ефима.

Усталые и серьезные, мы возвращались под вечер из леса. У дома Блиновых Роман смущенно посмотрел на нас, на Генку, взглядом просил никому ничего не рассказывать. Генка сразу все понял, согласно затряс головой и тут же свирепо глянул на нас: мол, никому ни гу-гу. С той поры Роман сделался совсем странным, неразговорчивым. На лице его появилась постоянная не то виноватая, не то растерянная улыбка.

Лето кончилось, но дни стояли теплые и ясные. После школы мы подолгу играли на улице. Часто задерживались на поляне перед блиновским домом: все надеялись, что Роман выйдет.

Но Роман не выходил. И в ремесленном он больше не учился. Слух прошел, будто здоровье у Романа вовсе пошатнулось, и врачи посоветовали с годик отдохнуть.

Как-то бегали мы от ручья до Исуповых и обратно вперегонки и заметили: напротив блиновского дома на линии много народу собралось. Подумали, что зарезало кого-нибудь поездом, как раз состав недавно прошел. Народ все подходил. Протиснуться ближе было невозможно, лишь слышалось, как люди передавали один другому, что парень у Блиновых повесился.

Мы поднялись на линию — с насыпи было лучше видно. Я не могла поверить в страшное. Мне казалось, будто Роман спрыгнет на припорошенные мелким сеном доски сеновала и заулыбается. Лизка и Галка с Танькой тоже вытягивают шеи и испуганно смотрят в проем сеновала.

Двое мужчин отстраняли Фаину от дверей конюшни, откуда вела лесенка на сеновал, и все оглядывались по сторонам: не покажется ли где фельдшер «скорой помощи» Иосиф Григорьевич Чернобров с милицией, чтобы все расследовать. А Фаина, стиснув зубы, дрожащая, обезумевшая,