Операция «Ш. Э.» - Петр Федорович Бондаренко Страница 10

— А ну-ка, честный, предъяви документы. Кто ты такой? — повернулся к нему милиционер.

— Пожалуйста. — Костенев вынул из верхнего кармана удостоверение, показал его так, чтоб никто из компании, кроме милиционера, не смог прочесть текста. — Я уполномоченный по сбору металлолома, а это, — он указал на притихших и растерявшихся парней, — это мои рабочие. — Вот и бригадир, — лейтенант кивнул на Агупова. — Лом прибыли отгружать с завода, да машины где-то запропастились, вот и сидим загораем…

— Ну, коли так, прошу извинения за ошибку, — козырнул уже понявший все милиционер и скрылся вместе с товарищем в кустах.

— А здорово ты, уполномоченный, отшил их, — раскатисто засмеялся Агупов, когда в посадке затихли шаги милиционеров. — Может, пропустим по баночке по такому случаю, а?

— Я, брат, не пью, — вздохнул лейтенант. — Язва проклятая. А вы выпейте. — Он вытащил из кармана синенький четвертной билет, отдал его атаману.

Через час захмелевшая компания уже считала «уполномоченного» «в доску своим» парнем.

— А ты наш, — Агупов хлопнул Костенева ладонью по плечу и многозначительно подмигнул. — Я сразу заметил: человек, а не мусор…

…Возвращался из поселка лейтенант поздним вечером. Он теперь уже знал, что налет на магазин — дело рук Агупова, по кличке Ванька Черный.

Но это было пока что предположение, основанное на единственном факте, которым располагал лейтенант. Ни один прокурор не даст на его основе санкцию на арест бандита и ни один суд не будет слушать дело, пока оперативный работник не соберет достаточно неопровержимых улик преступления.

Да и арестовывать Агупова не было никакого смысла. Наверняка он действовал не один, а в компании с такими же дружками. Но кто они и сколько их — это еще неизвестно. В руках лейтенанта есть лишь одна тоненькая, как паутинка «бабьего лета», ниточка. По ней предстоит найти и распутать весь сложный клубок преступления.

IV.

Утром в кабинет секретаря Коминтерновского райкома партии Юрия Александровича Гаврилова кто-то осторожно постучал.

— Пожалуйста, — откликнулся Гаврилов, закрывая папку с бумагами, которые читал.

В комнату вошел командир заводской добровольной дружины Владимир Ребриков. Черный комбинезон с темными пятнами масла на рукавах, следы копоти на лице и синие полоски под глазами говорили о том, что Ребриков пришел в райком прямо после ночной смены.

— Состоялась ваша встреча с лейтенантом? — здороваясь, спросил Гаврилов.

— Познакомились. — Ребриков присел на стул, положил на колени фуражку. — Хороший человек. Скромный, немногословный, но, по всему видно, наблюдательный. Про Агупова спрашивал, интересуется им.

— Это тот, что с челочкой на лбу? — спросил Гаврилов.

— Да они все на один манер волосы стригут. Условились с ним так: мы понаблюдаем за этим типом и его дружками. Позже лейтенант пришлет своего помощника. Он уже познакомил меня с ним… Ну, а теперь я расскажу вам о других событиях, и Ребриков придвинул стул поближе к столу.

— Во Дворце что-нибудь хулиганы натворили? — насторожился Гаврилов.

— Нет, там у нас все спокойно. Хулиганы стороной обходят этот дом. Знают, что дружинники не дадут разгуляться. Другие события были…

Цепочка событий, о которых рассказал секретарю райкома партии Ребриков, началась на кладбище и протянулась до города.

Вечером рабочие завода возвращались с первой смены. Чтобы сократить путь от проходной до дома, многие ребята обычно ходят через кладбище. И вот сегодня они заметили там странного человека. Он сидел у могилки, привалившись широкой спиной на массивный крест. Шапка густых черных волос, широкая борода, темные точки настороженных глаз под косматыми дугами бровей привлекали к себе внимание каждого, кто проходил мимо.

Может, ребята и не задержались бы на кладбище, но в это время к сидящему у креста человеку подошло несколько старушек. Он поднялся с земли — кряжистый, широкоплечий, — перекрестил старушек и вдруг запел какой-то псалм. Голос у него был негромкий, но приятный. Старушки опустились на колени, принялись креститься и подпевать мужчине. Кто-то из них поставил на могиле жестяную тарелку. Сразу в нее посыпались деньги.

Потом к молящимся стали подходить еще старухи и старики. Каждый из них бросал в тарелку деньги и тут же опускался на колени. А мужчина с бородой все пел и пел. Изредка он умолкал на минуту, что-то говорил, растягивая слова, и потом запевал новый псалм.

Ребята с удивлением наблюдали за тем, что происходит. Вот проповедник, как поняли теперь уже комсомольцы, шагнул на середину образовавшегося круга, низко поклонился кресту и заговорил. Трудно было понять старославянский язык, но отдельные слова ребята разобрали. Им стало ясно, проповедник рассказывает о каком-то святом, его добродетелях и непорочности.

Говорил он долго, часто крестился, опускаясь на колени. А когда молельщики разошлись, мужчина собрал с тарелки деньги, присел на могилке и три раза кашлянул. Из-за кустов вышли два парня.

— Ну, что там у вас? — опросил он их.

— Все готово, святой отец, — многозначительно подмигнул ему один из парней.

— Давай сюда скатерть-самобранку, — раскатисто засмеялся бородач.

— А если вернутся твои овцы?

— Да ну их к…

Парень расстелил на могиле газету, достал из кармана две поллитровки, подал проповеднику. Тот ловким движением выбил пробку, налил себе стакан, одним дыхом выпил. Крякнув от удовольствия, он понюхал кусочек хлеба, поданного парнем, неторопливо свернул большую цигарку, сделал глубокую затяжку.

— Одним словом, разгулялись святоши, — рассказывал Гаврилову Владимир Ребриков. — Махом опорожнили эти две поллитровки, потом принесли еще три, и — пошел дым коромыслом. Сначала анекдоты рассказывали, ржали, как жеребцы, а когда совсем осоловели, начали горланить на все кладбище непристойные песни. А один из них принялся даже крест ломать. Пришлось комсомольцам вмешаться. Бородатого хулигана привели в милицию, а его дружки сбежали…

— Нет, он не хулиган, — перебил Ребрикова секретарь райкома.

— Как же так? — обиделся Владимир. — Куплеты пошлые горланит, словечко пустит — уши вянут. По-вашему, зря мы задержали его?

— А ты не обижайся. То, что проводили этого святошу в милицию, хорошо. — Гаврилов вышел из-за стола, сел напротив Ребрикова. — Мы его уже знаем. Хулиган — слишком вежливое определение для такого типа. Бандит он. В годы войны этот самый «святой проповедник» Переверзев продался фашистам, прошел у них школу шпионажа и был переброшен в тыл наших войск. Но работники органов государственной безопасности разоблачили его и передали в руки советского правосудия.

Отбыл Переверзев срок наказания, но не захотел честно трудиться. Отрастил бороду, хотя ему нет еще и сорока лет, и ездит из города в город, юродствует, морочит темным людям головы, устраивает на кладбищах моления. Наберет денег и пьянствует целыми днями… Вот он каков, Володя, этот «святой проповедник»…

— А тех двоих, которые пьянствовали на