Желание - Барбара О'Коннор Страница 37

– Давай построим крепость.

И мы провели целый день в пыльном старом гараже Одомов в поисках чего-нибудь, из чего можно построить крепость. Куски дерева. Гнутый стол без ножек. Ржавый дорожный знак, изрешеченный пулями.

Коттон следовал за нами по пятам и предлагал: «А что насчет этого?», показывая на какую-нибудь бесполезную штуку типа сломанной клетки для хомячка или пустую банку из-под краски. Косточка чуть с ума не сошел, вынюхивая везде мышей, бурундуков или кого-нибудь еще, кто мог сидеть в гараже, прогрызать мешки с птичьим кормом или гнездиться в сломанном радиаторе.

Пенни и Бёрл помогли дотащить все до леса на краю двора, а потом Говард захотел сесть и нарисовать план будущей крепости. Я? Я готова была сразу приняться за дело, но не он. У него всегда должен был быть план.

Мы на какое-то время увлеклись крепостью, но было слишком жарко, поэтому мы пошли внутрь и улеглись на пол в гостиной перед вентилятором.

Я посмотрела на потолок, покрытый разводами от воды:

– Надеюсь, мне не придется возвращаться в Райли.

Мой голос дрожал, даже пришлось проглотить комок в горле, чтобы из глаз не потекли слезы.

Я боялась, что Говард скажет: «Я думал, ты хочешь вернуться в Райли».

Но он не сказал.

Вместо этого я услышала:

– Не вернешься.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю.

Он произнес это настолько уверенно, что мне сразу стало легче.

Вскоре пришла миссис Одом и сообщила, что звонила Берта и надо срочно идти домой. Поэтому я привязала поводок Косточки к велосипеду Пенни и отправилась вверх по дороге, а мой живот снова скрутило.

А что, если Берте все-таки не удастся все для меня устроить?

Тридцать один

Когда я приехала, Гас уже вернулся домой с работы, сидел на садовом стуле и промывал молодой турнепс в ведре с водой.

– О, привет, Булочка, – сказал он, когда увидел меня.

Косточка хлебнул немного грязной воды из-под турнепса, и мы с Гасом рассмеялись. Кошка Берты по имени Лула Мэй подскочила и потерлась головой о лапу пса. Он кинул на меня скорбный взгляд, но не отогнал ее.

Позже, когда Берта выставила на стол турнепс, кукурузные лепешки и запеканку с тунцом, то предупредила меня, что мы все обсудим после ужина.

Я не знала, что значит «все обсудим», поэтому просто согласилась. Но в глубине души я была очень напугана. Я возила запеканку с тунцом по тарелке и в основном молчала, пока Берта рассказывала про какую-то подругу, чей сын сбежал из дому и вступил в армию.

– Вот правда. Она так сильно плачет и никак не может остановиться, будто он спрыгнул со скалы.

После ужина мы помогли ей убрать со стола и пошли на крыльцо есть персики с ванильным мороженым. Я смотрела, как внизу поблескивают светлячки, и ждала, когда мы начнем все обсуждать.

Наконец Берта заговорила:

– Итак, Чарли. Сегодня я поговорила с социальной службой и сообщила им, что не считаю, что ситуация у тебя дома действительно улучшилась. Я предположила, что, возможно, они ошиблись.

– Правда?

– Да.

Потом она сказала, что они согласились еще раз провести проверку. Она повторила несколько слов в духе социальной службы, типа «пересмотр» и «атмосфера стабильности».

– Они пообещали, что свяжутся с нами через несколько дней.

Ну, скажу я вам, те несколько дней тянулись для меня как несколько лет. Беспокойство охватывало меня раз в минуту, все внутри раз за разом переворачивалось, а сердце стучало как сумасшедшее.

Говард продолжал говорить одно и то же:

– Поверь, ты не вернешься в Райли.

Но когда я спрашивала его, откуда он это знает, он отвечал:

– Я не могу тебе этого сказать. Просто поверь мне.

Я больше всего на свете хотела бы поверить ему, но комок беспокойства в моем животе никуда не девался. И разумеется, каждый раз, когда я лежала в кровати рядом с Косточкой, сопящим рядом, я, не переставая, думала о том, как неправильно все время вела себя здесь, в Колби. Как не замечала всех тех замечательных вещей, которые сразу оценила Джеки. А потом я почувствовала, что снова хочу быть больше похожей на Джеки. И на Говарда. Они оба всегда замечали хорошее.

Я положила голову на теплый бок Косточки и дала себе обещание прямо там, в своей маленькой комнатке. Неважно, как все обернется, но я буду стараться во всем видеть хорошее, как Джеки и Говард. Я знала, что, наверное, мне иногда придется говорить «Ананас» из-за характера, унаследованного от Склоки. Но, кто знает, может, если я хорошо постараюсь, кто-нибудь когда-нибудь даже сможет назвать меня добросердечной.

Эти несколько дней ползли невероятно медленно, и каждая маленькая деталь, всплывающая в мыслях, практически вгоняла меня в слезы, когда я думала, что могу уехать. Берта, помешивающая крупу на плите, с кошкой в ногах. Гас в огороде, в замасленной бейсболке, собирающий противных зеленых червяков с листьев томатов. Даже сарай, и крыльцо, и садовые стулья, и консервные банки, выставленные в ряд на полке в моей комнате, – от вида всего этого становилось грустно.

Я старалась занять себя, проводя время с Говардом, но постепенно быть в доме Одомов становилось так тяжело, что это разбивало мне сердце. Этот потрепанный старый диван на крыльце. Двор, заваленный велосипедами, мячиками и грязными кроссовками. И конечно, Говард, который занимался с таким усердием, будто строил королевский дворец, а потом уходивший куда-то на край двора своей походкой вверх-вниз.

Наконец, через несколько дней, когда мы с Бертой сидели на крыльце и ели сэндвичи с яичным салатом на обед, на кухне зазвонил телефон. Она подняла трубку и какое-то время разговаривала, а когда вернулась, выражение на ее лице подсказало – должно произойти что-то хорошее.

– Как ты смотришь на то, чтобы остаться здесь со мной и Гасом?

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди от неожиданности.

– Остаться?

Берта кивнула:

– Остаться.

– Надолго?

А потом она произнесла практически те же самые слова, какие и Джеки в свой последний вечер в Колби. О том, что Склока останется Склокой, а мама – мамой. Она призналась, что до последнего своего вздоха будет устраивать для меня все так, как надо.

Мне хотелось скакать, салютовать в воздух, кричать от радости так громко, чтобы эхо разнеслось по всей долине внизу. Мне хотелось раскинуть руки как крылья, слететь прямо с этого крыльца и парить над верхушками