280+1. Из клетки на свободу. - Аня Свободная Страница 10

случилось на девятый день в подвале. Я ещё пыталась драться, царапалась, кусалась. Он просто поставил меня на четвереньки, пристегнул наручниками к решетке и сделал своё дело. С презервативом. Без слов. Вошёл резко. Без подготовки. Больно. Я кричала. Длилось это 5–7 минут — дыхание в затылок и тяжесть тела. Кончил. Встал. Сказал: «Теперь ты знаешь, кто хозяин». Вышел. Закрыл клетку.

Я лежала на полу. Кровь между ног. Слёзы. Боль. Это был первый раз. И самый страшный.

Он сел у прутьев, на меня смотрел спокойно, глаза — ледяные. Улыбнулся той улыбкой по-хозяйски: «Девственница была? Никто до меня не трогал?»

Я замерла — унижение ударило сильнее физической боли. Слёзы текли тише, голос дрогнул, шепнула едва слышен:

— Да... девственница...

Он улыбнулся шире, глаза вспыхнули:

— Почему? 21 год — и никого? Боялась? Ждала принца? Или меня ждала, моя киса?

Я молчала сначала — отключка полная, ненависть разрывающая внутри. Но он ждал. Спокойно попросил:

— Расскажи, Ань, хорошая девочка.

Я шепнула тихо, со слёзами на щеках:

— Ждала... нормальной любви. Тихой. Нежной. По выбору. Не случилось.

Он кивнул, улыбнулся ледяной улыбкой:

— Теперь случилось. Я — твой первый. И последний. Навсегда.

Он наслаждался этим — тем, что он «первый и последний». А для меня это было запредельное унижение.

Потом это стало рутиной. Иногда после пыток. Иногда вместо них. Иногда просто утром, как «доброе утро». Я научилась отключаться: смотреть в потолок и считать трещины на штукатурке. Их было 47.

Он заставлял меня сосать ему. Первый раз это было на двенадцатый день. Он поставил меня перед собой на колени, привязал к решетке — руки за спину, схватил меня за волосы, прижал голову к прутьям и сказал: «Открой рот». Я не подчинилась и тогда он зажал нос, чтобы я вынуждена была открыть рот. Я попыталась вывернуться и укусила его за руку. Сильно. Изо всех сил зубами вцепилась в него. Он взвыл от боли. Оттолкнул меня так, что я ударилась головой о стену клетки. Потом ударил по лицу — сильно. Губа разбилась. Кровь пошла. Сказал: «Ещё раз укусишь — выбью зубы. Все». И все-таки заставил меня ему отсосать.

Я не укусила второй раз. Не потому что испугалась боли. А потому что поняла: если я укушу и он потеряет контроль — он убьёт меня. Сразу.

Я задыхалась, меня рвало, слёзы текли, но он не останавливался, пока не кончил мне в горло. Потом вытерся о мои волосы и ушёл.

Потом это тоже вошло в «рутину». Я научилась делать это быстро и без сопротивления. Отключала горло, дышала носом, считала секунды. Считала до 120–150 и всё заканчивалось. Если делала «хорошо» — не было наказания в тот день. Если «плохо» — следовал ток или другое наказание.

Были дни, когда он заставлял делать это по несколько раз. Были дни, когда просто смотрел, как я сама подползаю и беру в рот, потому что знала: иначе будет хуже.

Я научилась не чувствовать вкус. Не чувствовать запах. Не чувствовать ничего. Просто тело выполняло команду, а я была где-то далеко.

Когда я ушла, я три месяца не могла чистить зубы нормально — сразу рвота. Долго после этого если чувствовала вкус спермы, даже в мыслях, меня выворачивало.

Он не ограничивался только изнасилованиями. Он заставлял при нем мастурбировать. Говорил: «Сделай сама. Покажи, что хочешь меня». Я отказывалась. Он наказывал — опять же использовал ток. Потом заставлял силой — держал руки. Или угрозами.

Я отключалась. Делала механически. Ненавидела себя. Его. Всё.

Ничего своего: ведро в углу.

Туалетом в подвале было пластиковое ведро в углу клетки. Он менял его раз в сутки, утром. Но часто приходил «проверить» или просто посидеть — и тогда заставлял ходить при нём. Если я отказывалась или прикрывалась — включал свет, садился на стул и ждал. Пока я не сдамся. Он говорил: «Ты должна привыкнуть, что у тебя нет ничего своего. Даже этого».

Я научилась ходить только когда он отсутствовал. Или когда отключалась полностью — тело делало, а я «уходила» в голову.

Душ на поводке.

Душ был одним из самых контролируемых и унизительных ритуалов. Он случался раз в 4–5 дней (иногда реже — если он был «недоволен»). Он пристёгивал трос к ошейнику (короткий, 2 м). Вёл наверх в ванную, с завязанными глазами. Говорил: «Прогуляйся заодно, чтобы не зачахла». Босиком по холодному полу. Голую. На поводке — как собаку.

Пока я мылась, он стоял в дверях или сидел на стуле и смотрел. Вода — только тёплая (он регулировал). Мыло и шампунь — минимально, по 30 секунд на всё. Время — строго 5–7 минут. Если я медлила — выключал воду и выводил мокрой обратно в подвал. После вытирал меня сам — медленно, как будто это был осмотр. Оставлял голой. Иногда секс сразу в ванной — на полу или в ванне.

Это был единственный момент тепла за неделю. Я ждала душа как спасения. И ненавидела — потому что он смотрел. Потому что даже вода была не моей.

Цепь на шее: его навсегда.

Цепь... зачем она была в клетке? Как будто клетки самой по себе было мало. Я помню её до сих пор — холод металла на шее, тяжесть звеньев, как они впивались в кожу, когда я пыталась повернуться. Про цепь я сама стараюсь не вспоминать. Она была частью ада, который он построил. Не просто клетка, а клетка с цепью. Чтобы контроль был полным. Абсолютным. Чтобы я не могла даже подумать о свободе.

Цепь была короткой — метр или немного больше. Замок на двери — снаружи, но он параноидально боялся, что я как-то сорву его, или протяну руку через прутья, или... не знаю, что было в его больной голове. Цепь крепилась к кольцу в полу клетки — холодному, ржавому. Я могла сесть, лечь, встать на колени, но не в полный рост. Не сбежать. Не навредить себе — или ему, если бы он вошёл. Это была его «защита». От меня. От моего сопротивления. От мира.

В клетке я была голая, без ничего. Только матрас, иногда — одеяло. Цепь — как ошейник. Унижение. Напоминание: «Ты моя. Животное. В клетке». Он спускался, открывал дверь, но цепь не снимал сразу. Кормил с руки. Целовал через прутья. А цепь — звенела. Каждый раз, когда