280+1. Из клетки на свободу. - Аня Свободная Страница 9

— Аня, Аня… Ты всё ещё думаешь, что это кино. Что сейчас будет громкий финал, сирены, спецназ, слёзы счастья. Нет.

Он медленно садится на край кровати, кладёт ладонь мне на живот — не ласкает, просто держит, как метку собственности.

— Мне торопиться некуда. Я не пацан с горячей головой. У меня есть время. Есть деньги. И главное — никто не знает, где ты.

Он наклоняется ближе, голос становится ещё тише, почти интимным:

— Полиция? Они распространили ориентировку «Розыск без вести пропавшей. Ковалева Анна Александровна … Если вы видели данную гражданку или располагаете какой-либо информацией о её местонахождении…». Никто не видел данную гражданку, Аня, после того, как ты вышла из кафе, никто не располагает информацией. ФСБ? Им плевать на одну пропавшую студентку — у них война с блогерами и «иноагентами».

Он проводит пальцем по моей щеке.

— Ты кричала в камеру? Отлично. Видео уже на закрытом сервере в даркнете. С таймером на публикацию через год. Через пять. Через десять. Или никогда — если будешь хорошей девочкой.

Он встаёт, подходит к окну, отодвигает штору на пару сантиметров. За окном — ночь, снег, ни одной машины.

— Это не штурм крепости, Ань. Это осада. А при осаде время работает на того, кто снаружи. У тебя кончатся силы. У меня — нет.

Он поворачивается ко мне, улыбается — спокойно, уверенно, почти доброжелательно.

— Я могу ждать месяцы. Годы. Могу кормить тебя с ложечки, мыть, выгуливать на поводке по квартире. Могу включать ток раз в неделю — просто чтобы напомнить. Могу не включать вообще. Главное — ты будешь здесь. Со мной. Пока сама не попросишь.

Он подходит вплотную, наклоняется к самому моему уху и шепчет:

— И ты попросишь. Не сегодня. Не завтра. Может, через год. Может, через три. Но попросишь. Потому что человек не может жить без надежды. А я буду единственным, кто может её дать.

Он целует меня в лоб — медленно, по-хозяйски.

— Спокойной ночи, Ань. У нас впереди вся жизнь.

Свет гаснет. Дверь закрывается без звука. Замок щёлкает один раз — мягко, уверенно.

Тишина. И в этой тишине я понимаю: это самая страшная его победа на данный момент. Он не сломал меня силой. Он просто показал, что может ждать вечно.

Игра теперь действительно длинная. И правила установил он.

Мои крики навсегда.

Это было уже не про боль. Он вернул меня в клетку там же способом — с помощью хлороформа и снова надел цепь. Он принёс колонку и поставил рядом с клеткой. Включил запись: мой собственный голос. С той ночи, когда он впервые пустил ток.

Мои крики. Мои всхлипы. Моё дыхание, когда я задыхалась. Он поставил на повтор и ушёл. На всю ночь. На весь следующий день. На вторую ночь. Только мои крики. 24 часа в сутки. Без остановки. Без сна. Без тишины.

Я затыкала уши пальцами, кровь текла из-под ногтей. Я билась головой о прутья, пока не пошла кровь изо лба. Я кричала громче записи, чтобы заглушить себя прошлую. Но он просто сделал громкость выше.

На третьи сутки я уже не знала, где заканчиваюсь я настоящая и начинается запись. Я начала разговаривать с собой той, что кричит. Просила её замолчать. Умоляла. Обещала всё что угодно.

Он пришёл только тогда, когда я уже лежала на полу и шептала в такт записи: «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…»

Он выключил магнитофон. Сел рядом. Погладил по голове.

— Теперь ты знаешь, как звучит сломанная Аня. Запомни этот звук. Он будет с тобой всегда.

Он ушёл. А я осталась лежать в полной тишине. И впервые за всё время заплакала без звука. Потому что поняла: даже если я выберусь, этот звук я унесу с собой. Навсегда.

Он не трогал моё тело в ту ночь. Он тронул то, что было глубже. И это было хуже всего.

Я нажала сама.

Это было после того, как я уже перестала считать дни. Он вошёл без слов, без инструментов. Только с маленькой металлической коробочкой и тонким проводом. Он открыл клетку, присел передо мной и сказал одно предложение:

«Сегодня ты сама себе сделаешь больно. Или я сделаю её тебе в сто раз сильнее».

Он положил коробочку мне на колени. На ней две кнопки: зелёная и красная. И два провода с зажимами на концах.

«Зелёная — слабый ток. Красная — максимум. Зажимы ты сама себе поставишь на соски. И будешь нажимать кнопки, когда я скажу. Каждый раз, когда откажешься — я нажму вместо тебя красную. И продержу десять секунд».

Я смотрела на коробочку и не двигалась. Он ждал. Минуту. Две.

Потом взял мою руку, вложил в неё провода и тихо сказал: «Ты же не хочешь, чтобы я снова включал твои крики на всю ночь?»

Я сама прикрепила зажимы. Сама. Руки дрожали так, что я два раза промахнулась. Он кивнул.

— Зелёная. Три секунды.

Я нажала. Ток прошёлся по телу — знакомый, терпимый. Я сжала зубы.

Он смотрел. Спокойно. С лёгкой улыбкой.

— Теперь красная. Пять секунд.

Я не нажала. Он взял мою руку, положил палец на красную кнопку и прижал. Пять секунд ада. Я выгнулась, ударилась головой о прутья. Он держал мою руку, пока не досчитал до пяти. Потом отпустил.

— Ещё раз. Сама. Или я сделаю десять.

Я нажала сама. Сама держала кнопку. Сама считала до пяти.

Так продолжалось два часа.

Я нажимала. Сама. Считала. Сама. Иногда зелёную. Иногда красную. По его команде. Когда он ушёл, я ещё час не могла отцепить зажимы. Пальцы не слушались.

Я сидела и смотрела на коробочку. И впервые по-настоящему поняла, что он хотел. Он не хотел боли. Он хотел, чтобы я стала соучастницей. Чтобы я сама себе сделала то, что он придумал. Чтобы я сама себя предала.

И я сделала. Той ночью я впервые уснула и не проснулась от собственного крика. Потому что кричала уже не я. Это была я, но уже не совсем я.

Он победил в тот день. Не силой. А тем, что я подняла руку сама. И это было хуже всего, что он сделал до того. Потому что теперь я знала вкус собственного предательства. И он был горше любой боли.

Рутина насилия.

Первое изнасилование