280+1. Из клетки на свободу. - Аня Свободная Страница 11

Я умоляла снять. «Пожалуйста... цепь... больно». Он отвечал: «Это для твоей безопасности. Чтобы не убежала». Безопасность... Его фантазия. Я плакала. Дрожала. Цепь — холод, давление, вечное напоминание плена.

Пытка без прикосновений.

Очередная пытка была тишиной. Он просто закрыл клетку, выключил свет и не приходил восемь дней. Немного воды, никакой еды, ни звука, ни единого слова. Только темнота и мои собственные крики, которые я уже не могла остановить, потому что они шли изнутри и никто их не слышал, кроме меня самой.

На восьмой день я уже не знала, жива ли я или это просто тело продолжает дышать, потому что забыло, как умирать.

Когда он наконец открыл дверь и поставил передо мной стакан обычной воды, я поползла к нему на животе и пила прямо из его рук, не поднимая глаз.

И в этот момент я поняла, что четвертая пытка удалась лучше всех предыдущих: он не трогал моё тело, он просто дал мне самой себя уничтожить. И я уничтожила.

С Новым годом.

Ночь с 31 декабря на 1 января. 35 дней в клетке. Голая. С цепью на шее. Холод пробирает до костей. Я уже не плачу громко. Только внутри.

Он спустился. В красном костюме Деда Мороза и в колпаке набекрень. Белая борода — фальшивая, приклеенная. Улыбка — широкая. Глаза — те же, холодные, мёртвые. В руках — бутылка дешёвого шампанского, два пластиковых стакана, и один мандарин.

Он открыл клетку, присел на корточки, поставил стаканы на пол. Налил мне — полстакана, себе — полный.

Сказал тихо, с улыбкой:

— С Новым годом, моя девочка. 2026-й — наш год. Навсегда. Только ты и я.

Поднял стакан. Заставил взять. Руки мои дрожали. Шампанское плескалось.

Я взяла. Он сказал:

— Выпьем за любовь, за нас, за будущее.

Я молчала.

— Не хочешь? Тогда праздничный ток. Чтобы запомнила.

Я выпила. Пузыри жгли горло, как ток.

Он съел мандарин. Медленно, сочно. Кожу бросил мне на пол клетки. Сказал:

— Ешь. Праздник. Для тебя.

Я съела кожу с пола. Зубами.

Он включил телевизор наверху. Громко. Куранты. Бой. Голоса: «С Новым годом! Счастья! Любви!» Он поцеловал меня в лоб холодными губами. Сказал: «Теперь ты моя. На весь год. И все годы. Навсегда». Ушёл. Оставил свет на час. Праздничный.

Я плакала тихо, без звука. Чтобы не услышал. Так мы встретили Новый год в аду.

До Нового года я не знала, сколько дней прошло с момента похищения — вначале я потеряла счет. Но теперь я стала отмечать каждый день царапиной на железных бортиках вдоль пола, которые делала ложкой. Дни считала по его приходам, по тому, когда он приносил еду. Иногда я сбивалась, но восстанавливала счет, когда он «поздравлял» меня с очередным праздником.

Первый проблеск человека.

Неожиданным был день 4 января, на 39 мой день в клетке. Он спустился в подвал и сказал: «Оказывается, похищают не только студенток». Он рассказал, что вчера, 3 января, американцы похитили президента Венесуэлы Мадуро. Почему-то он говорил об этом с явным восхищением, радовался и даже сказал: «Вот бы кое-кого еще так».

В тот момент меня мало волновали Мадуро, Венесуэла и вообще мир за пределами подвала, но само то, что это событие вызвало у него такой интерес, было неожиданным. Его реакция была мне по-человечески вполне понятна — в нормальной жизни я следила за политикой и реагировала бы так же, будь мне до того. И, наконец, желание поделиться этим сообщением со мной — все это меня заинтересовало. Это был первый маленький кусочек сведений о личности похитителя, не связанный с насилием и пытками. И я припрятала этот кусочек в дальний угол памяти.

Ты моя навсегда: День святого Валентина.

14 февраля — 80 день своего плена — я провела в подвале, как и все остальные 154 дня в его начале. Холод проникал в кости, цепь на шее позволяла только ползать по клетке, я не могла встать полностью. Он спустился вечером, как всегда, с подносом — еда скудная, вода, но в тот раз добавил что-то «особенное». Принёс маленькую коробку конфет, дешёвых, шоколадных сердечек, и одну красную розу, увядшую, купленную где-то днём. Поставил перед клеткой, улыбнулся той улыбкой, от которой внутри всё сжималось: «День святого Валентина, моя. Для тебя. Любовь наша». Заставил меня съесть конфету из его рук, через прутья, как животное. Розу воткнул в волосы мне, шептал «ты моя навсегда». Я молчала, ела, чтобы не наказал, внутри пустота и тихая ненависть. «Праздник» его — унижение новое, под видом любви. Вечером он ушёл наверх, а я осталась в темноте, с цепью, ошейником и вкусом шоколада во рту, который казался горьким.

Не закрывай глаза.

Он пришёл с большим зеркалом на колёсиках. Поставил прямо перед клеткой. Включил яркий свет. Потом сел сзади, за пределами моего поля зрения, и сказал: «Смотри на себя. И не закрывай глаза. Каждый раз, когда закроешь, я буду делать больно.»

И начал.

Сначала просто гладил меня по волосам, пока я смотрела на своё отражение: грязная, голая, в синяках, с запавшими глазами.

Потом ток. Потом просто рука между ног. Каждое прикосновение, каждую боль я видела своими глазами.

Видела, как моё лицо искажается. Как слёзы текут. Как губы дрожат. Как тело предаёт и реагирует, даже когда я кричу «нет» внутри.

Он не говорил почти ничего. Только иногда шептал: «Смотри. Это ты. Это всё, что от тебя осталось.»

Я пыталась закрыть глаза. Он тут же включал максимальный ток. Я открывала. И снова смотрела. Четыре часа. Или пять. Или всю ночь. Я перестала понимать.

В какой-то момент я перестала плакать. Перестала кричать. Перестала сопротивляться. Просто смотрела в зеркало и видела не себя. Видела вещь. Видела то, что он хотел.

Когда он наконец убрал зеркало и выключил свет, я осталась лежать лицом к стене. И впервые не смогла вспомнить, как я выглядела раньше. До клетки. До него. Он забрал у меня даже моё лицо. И я не знала, найду ли я его когда-нибудь снова.

Это была очередная пытка. И она удалась лучше всех.

Ты цветёшь для меня: 8 марта.

Это был 102 день в плену. Он спустился с цветами. Тюльпаны — красные, три штуки. Поставил в пластиковый стакан с водой на пол