Тайна куриного бога - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 8

Я будто плыла по течению. Меня не беспокоило то, что решения, столь судьбоносные для меня, принимают другие — сестра, брат, муж. Как я вышла замуж? Сейчас могу сказать, что случайно, просто так получилось.

Сначала было всё хорошо. Я училась, просиживая до полночи за книгами, Коля работал. Он был внимательным мужем, весёлым и лёгким в общении, но разговаривать с ним было не о чём. Хороший, добрый, но простой, как три копейки. Особо ничем не интересовался, самой большой доблестью была работа по дому и хорошие заработки на производстве. Он гордился тем, что содержит меня, как-то особо трепетно относился к предстоящему рождению ребёнка, сам сделал кроватку. Я даже не поняла, когда у нас с ним стали портиться отношения. Наверное, сразу, после рождения Никиты.

Рожать должна была в конце марта, но всё случилось в конце февраля. Николай ругался, когда я сама ходила в магазин или отлучалась к сестре. Убеждал, что на моём сроке это опасно, но мне не сиделось дома. Двадцать восьмого февраля я вышла прогуляться, просто захотелось пройтись, подышать свежим воздухом, полюбоваться застывшими в инее деревьями.

Сказочное утро! Яркое солнце сверкало в небе, билось тысячей лучей в стёкла окон, вспыхивало и переливалось в кружеве белых ветвей берёз и клёнов. Как хорошо! Незаметно дошла до магазина «Букинист», хотелось вдохнуть запах старых книг, пошелестеть страницами. Возможно, улыбнётся удача и я куплю что-то дефицитное, редкое. Очень хотелось почитать Дюма, у меня стояли на полке несколько томов, но не было книги «Граф Монте-Кристо».

Шла осторожно, поскользнуться сейчас было бы очень не кстати, смотрела под ноги и не поняла, в какой миг испортилась погода. Небо почернело, подул пронзительный ветер, в лицо полетели снежные хлопья. Тёмный буран всегда начинается внезапно, и тот, кого непогода застала в пути, может никогда не найти дорогу обратно. Не в городе, конечно, но тоже приятного мало.

Быстро вбежала в магазин, и тут меня скрутило. Боль пронзила спину, ударила в живот, растеклась по всему телу. Ко мне кто-то подбежал, что-то говорили, но я едва могла дышать, каждый глоток воздуха давался с невероятным трудом. Плохо помнила, как меня довели до роддома — благо, он был рядом, тут же, на Молодёжной. Что-то говорили врачи, кто-то помог раздеться, кто-то натянул на меня серую от частых стирок рубаху и выцветший халат. Последнее, что услышала перед тем, как потерять сознание, были слова: «Срочно в операционную».

Какое-то время мелькали лампы на белоснежном потолке, но вдруг вместо них я увидела чёрное от копоти отверстие в крыше. Пропали больничные запахи, в ноздри ударила удушливая волна дыма. Я лежала на грубо сколоченном топчане, покрытом шкурами, надо мной склонилась старуха. Испугалась, но закричала не поэтому, схватка скрутила сначала в узел, потом выгнула тело дугой. Страшная, беззубая бабка подвывала, махая плошкой с тлеющими травами, окуривая меня дымом.

Надо мной навис он, тот мужчина, что не дал упасть в пропасть. Страх пропал, стало так хорошо и спокойно, что невольно всхлипнула. Его большие ладони легли на моих плечи, серые глаза, смотрели, казалось, прямо в душу. Лицо сухое, мужественное, покрыто многолетним загаром, длинные волосы подвязаны на лбу кожаным шнурком. Из-за ворота выскользнул медальон, тоже на шнурке, и я вдруг узнала камень — такой же, как подарок Вадима, плоский кругляш с дырочкой в центре. Камень раскачивался перед глазами, как маятник, отверстие в центре расширялось, вытягивая мою душу. Я не сопротивлялась,

Картина изменилась. Я, кажется, парила под потолком, сверху наблюдая за мучениями роженицы. Пахло травами, что-то дымилось, сбоку от ложа стояла жаровня, над раскалёнными углями в медном котелке кипела вода.

На ложе, покрытом шкурами и грубой тканью рожала женщина. Я разделила её боль, её страх. Крик роженицы был мучительным, страшным, почти звериным. Он разносился над посёлком из десяти утопленных в земле хижин, вырывался за палисад, кругом обнимавший поселение, и терялся эхом в горах. Весь небольшой род собрался возле землянки вождя, обсуждали, переживали, молились. Детей в их племени не было, проклятье богов убивало род.

Когда-то давно, когда их было много, и они были сильны, шли от большой воды, которой не было ни конца, ни края. Старики рассказывали, что надо было принести жертву богам, и вода бы отступила, но вождь Герай, что правил родом тогда, много поколений назад, отказался принести в жертву своего сына. И боги прокляли их, обрекли на годы странствий и страданий. Одни за другими отделялись от племени семьи, уходили, проклиная род Герая, который становился всё меньше и меньше с каждым поколением.

Когда-то многотысячное поселение сейчас насчитывало едва ли больше десятка хижин. Род угасал, беднел. Дети умирали либо при рождении, либо в младенчестве. Те, кто выживал, часто не имели потомства, боги обидчивы, не могли простить людей.

Этот ребёнок был очень важен для остатков некогда большого племени, он был прямым потомком того самого Герая, что нарушил закон, пошёл против воли богов. Он должен был снять заклятье, чтобы род мог жить дальше. Старейшины настаивали на жертве — надо вернуть долг богам, пролить кровь сына вождя на алтарь. Если, конечно, ребёнок родится живым.

Жрица приняла ребёнка, тот пискнул и умолк. Жена вождя взвыла, сорвалась с родильного ложа, выхватила у знахарки своего первенца, заметалась по землянке.

— Стой, стой, Шарла, богами заклинаю, остановись! — Знахарка схватила пучок трав, дымившихся в жаровне и помахала перед лицом роженицы. — Боги дали тебе силу защитить своего сына. Боги дадут силу снять проклятье. Дай ребёнка, проведу обряд, чтобы он жил, чтобы выполнил своё предназначение.

— Я не дам, слышишь, не дам убить его! Он — вождь, он вырастет и займёт место своего отца, и будет вести племя! — истерично кричала Шарла.

— Некого ему вести будет, — устало вздохнула знахарка, — не будет племени. Уноси своего сына, и проклятье уноси. Чем дальше уйдёте, тем больше надежды у остальных…

Старыми, скрюченными пальцами она переломила пучок дымящихся трав над головой матери с младенцем, ребёнок закричал — громко, сильно.

— Имя ему будет Азарга, — старуха бросила остатки травы на жаровню. Склонилась над дымом, заунывно запела, порой переходя на речитатив. — Быстрым будет, сильным будет, спасителем будет, искуплением будет. Арпоксай, — она повернулась к мужчине, — твой амулет, тот самый, что принадлежал когда-то Гераю. Боги сделали в камне дверь в свой мир, чтобы иногда приходить к людям.