Пять поэм - Низами Гянджеви Страница 67

Меджнун узнает о смерти матери

Меджнун бродит по горам, распевая стихи. К нему снова приезжает Селим, привозит одежду и ппщу и сообщает о смерти матери Меджнуна. Меджнун идет на могилу родителей и рыдает над ней. На его стоны собирается вся родня. Они хотят увести Меджнуна в дом, но он вырывается и убегает в горы. Низами заключает главу рассуждениями о краткости жизни и о том, что не нужно ни от кого зависеть.

Лейли призывает Меджнуна

Лейли? — Да нет! То узница в темнице. И все-то ей мерещится и мнится, Что где-то между милых строк письма Надежда есть, сводящая с ума. А муж стоит на страже дни и ночи, Следит, и ждет, и не смыкает очи. У самой двери тщетно сторожит, Видать, боится, что Лейли сбежит. И что ни день, готов из состраданья Отдать ей жизнь, не поскупиться данью. Но мрачно, молчаливо и мертво Сидит жена, не глядя на него. И удалось однажды ускользнуть ей От зорких глаз и выйти на распутье: Быть может, тот прохожий иль иной О милом весть прослышал стороной. Так и случилось. Встретился, по счастью, Ей странник-старичок, [270]знаток по части Всесветных слухов и чужих вестей. Он сообщил красноречиво ей, Что пламя в сердце друга, в сердце страстном — Как бушеванье волн на море Красном, Что брошен он в колодец, как Юсуф, Что бродит до рассвета, не уснув, И в странствиях «Лейли, Лейли!» вопит он. И для него весь мир Лейли пропитан, И кара и прощение — Лейли, И всех дорог скрещение — Лейли. «Я та Лейли, — в ответ она вскричала,— Я жизнь его годами омрачала, Из-за меня он теплился и гас. Но есть, однако, разница меж нас: К вершинам гор ведет его дорога, А я — раба домашнего порога». И, вынув серьги из ушей, Лейли Швырнула дар прохожему: «Внемли! Не откажись за жемчуг мой от службы! Ступай к нему, найди предлог для дружбы И в наши приведи его края, Чтобы на друга поглядела я, Оставь его в любом укромном месте. Все может быть. Сюда приходят вести О сложенных им песнях. Может быть, Он не успел и старые забыть. А может быть, еще другие сложит И дальше жить мне песнями поможет». И полетел, как вихрь, ее гонец По людным рынкам, по краям безлюдным И встретился в ущельях наконец Он со страдальцем этим безрассудным. Вкруг хищники рычат, разозлены, Как стражники несчитанной казны. Меджнун сейчас же к старцу обернулся, И, как дитя к родному, потянулся, И на зверей прикрикнул, и зверье Смирило сразу бешенство свое. И странник, не жалея красноречья, Упрашивал безумного о встрече, Привет Лейли ему передавал И между извинений и похвал Так говорил: «Споешь ей две газели, Чтоб воскресить минувшее веселье. Есть пальмовая роща в той стране. Она — как память о твоей весне. В той заросли зеленой и прохладной Ты встретишься с подругой ненаглядной. Там все ключи от ваших дум и дел». И на Меджнуна платье он надел, Своих пожитков развязавши ворох, И снова не скупился в уговорах. Но и Меджнун безропотно вскочил, Старательному старцу облегчил Благие сборы к спешному возврату. И, как стремится жаждущий к Евфрату, Еще нетерпеливей и быстрей Спешил Меджнун со свитою зверей. Всего лишь шаг до цели остается. Послушен жребий. Дело удается. Достигли рощи пальмовой они. Безумный ждет в прохладе и тени. И вот гонец встал у шатровой двери, И оповещена и мчится пери: Там, в десяти шагах, ее любовь! Но сразу в ней остановилась кровь. «Нет! — говорит, и вся затрепетала.— Нет, невозможно! Сил моих не стало. Как быстро тает бедная свеча! Ступлю я шаг — и гасну, трепеща. Нет, нет! Идти к нему — идти на гибель. Сюда он для богохуленья прибыл. Я знаю, как он грешен и речист. Пускай же свиток остается чист. Пускай, представ пред судиею высшим, Ни слова мы на свитке не напишем, Не зная срама за дела свои. В том совершенство истинной любви». Гонец, к Меджнуну возвратившись снова, Нашел почти в беспамятстве больного, В прохладе пальм простертого без сил. Старик его слезами оросил. Тот, постепенно приходя в сознанье, Не вспомнил, что обещано свиданье, И, выпрямиться толком не успев, Уже слагал он сладостный напев.