Пять поэм - Низами Гянджеви Страница 66

Ответное письмо Меджнуна

Вступление к письму, его начало Благоговейным гимном прозвучало: «Во имя вседержителя-творца, Кто движет все светила и сердца, Кто никогда ни с кем не будет равным, Кто в скрытом прозревает, как и в явном, Кто гонит тьму и раздувает свет, Кто блеском одевает самоцвет, Кто утолил любую страсть и жажду, Кем укреплен нуждающийся каждый. Затем писал он о любви своей, О вечном пламени в крови своей: «Пишу я, обреченный на лишенья,— Тебе, всех дум и дел моих решенье. Не так, ошибся: я, чья кровь кипит,— Тебе, чья кровь младенческая спит. У ног твоих простерт я безнадежно, А ты другого обнимаешь нежно. Не жалуясь, переношу я боль, Чтоб облегчила ты чужую боль. Твоя краса — моих молений Кааба, Шатровая завеса — сень михраба. Моя болезнь, но также и бальзам, Хрустальный кубок всем моим слезам. Сокровище в руке чужой и вражьей, А предо мной одна змея на страже. О, сад Ирема, где иссох ручей! О, рай, незримый ни для чьих очей! Ключи от подземелья — у тебя. Мое хмельное зелье — у тебя. Так приголубь, незримая, — я прах. Темницу озари мою, — я прах. Ты, скрывшаяся под крылом другого, По доброй воле шла на подлый сговор. Где искренность, где ранний твой обет? Он там, где свиток всех обид и бед! Нет между нами лада двух созвучий, Но есть клеймо моей неволи жгучей. Нет равенства меж нами, — рабство лишь! Так другу ты существовать велишь. Когда же наконец, скажи, когда Меж нами рухнут стены лжи, — когда Луна, терзаемая беззаконно, Избегнет лютой нежности дракона, И узница забудет мрак темницы, И сторож будет сброшен с той бойницы? Но нет! Пускай я сломан пополам! Пускай пребудет в здравье Ибн Салам! Пускай он щедрый, ласковый, речистый,— Но в раковине спрятан жемчуг чистый! Но завитки кудрей твоих — кольцо, Навек заколдовавшее лицо! Но, глаз твоих не повидав ни разу, Я все-таки храню тебя от сглаза. Но если мошка над тобой жужжит, Мне кажется, что коршун злой кружит. Я — одержимость, что тебе не снилась, Я — смута, что тебе не разъяснилась, Я — сущность, разобщенная с тобой, Самозабвенье выси голубой. А та любовь, что требует свиданья, Дешевле на базаре мирозданья. Любовь моя — погибнуть от любви, Пылать в огне, в запекшейся крови. Бальзама нет для моего леченья. Но ты жива, — и, значит, нет мученья».

Селим из племени Амир приезжает навестить Меджнуна

Дядя Меджнуна Селим из года в год заботится о нем и раз в месяц привозит ему пищу и одежду. Однажды он разыскал Меджнуна и, боясь зверей, издали приветствовал его. Меджнун узнал его и подозвал. Селим надел на него привезенное платье и достал пищу. Но Меджнун не стал ничего есть и все отдал зверям. Селим удивился и спросил, чем же он жив. Меджнун отвечает, что его пища — трава. Селим одобряет это и рассказывает притчу.

Притча Селима

Однажды некий царь проезжал мимо обители отшельника. Увидев его жалкое жилище, шах был поражен и отправил к нему приближенного спросить, чем он живет в этой пустыне. Отшельник показал приближенному растертую траву — это его пища. Приближенный презрительно сказал: «Иди на службу к нашему царю, и ты избавишься от необходимости питаться травой». Отшельник ответил: «Если ты приучишься есть эту траву, то перестанешь служить царям». Меджнуна этот рассказ порадовал. Он стал расспрашивать Селима о друзьях и родных. Речь зашла и о матери Меджнуна. Селим отправляется за ней и привозит ее к Меджнуну.

Свидание с матерью

Лишь издали на сына поглядела, Лишь поняла, как страшен облик тела, Как помутилось зеркало чела,— Вонзилась в мать алмазная стрела, И ноги онемели на мгновенье. И вот уже она в самозабвенье Омыла сына влагой жгучих слез, Расчесывает дикий ад волос И, каждый волосок его голубя, Ощупывает ссадины и струпья, Стирает пыль и пот с его лица, И гладит вновь, ласкает без конца, Из бедных ног колючки вынимая И без конца страдальца обнимая, Мать шепчет: «Мой сынок, зачем же ты Бежишь от жизни для пустой мечты? Уже числа нет нашим смертным ранам, А ты все в том же опьяненье странном. Уже уснул в сырой земле отец, Уже не за горами мой конец. Встань, и пойдем домой, пока не поздно. И птицы на ночь прилетают в гнезда, И звери на ночь приползают в дом. А ты, бессонный, в рубище худом, В ущелье диком, в логове змеином, Считаешь жизнь людскую веком длинным,— А между тем она короче дня. Встань, успокойся, выслушай меня. Не камень сердце, не железо тело. Вот все, что я сказать тебе хотела». Меджнун взвился, как огненный язык. «Мать! Я от трезвых доводов отвык. Поверь, что не виновен я нисколько Ни в участи своей, ни в жизни горькой. Не приведут усилья ни к чему. Я сам себя швырнул навеки в тьму. Я так люблю, что не бегу от боли, Я поднял ношу не по доброй воле».