Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева) Страница 29

8

Мертва ли я? Иль все еще живая?

Немотствуют душа моя и плоть.

Но за сады сияющего рая

И немоту мне надо побороть.

Как скупы в этом мире измеренья.

Лишь три. Куда же ветер крыльев деть?

Четвертое пронзает все — горенье, —

И надо мне всей, до конца, сгореть.

Господь, не я, лишь горсть седого пепла,

А в нем страстей и всех желаний гроб.

Душа глуха, душа уже ослепла.

И сжат и сложен в закрома мой сноп.

Пусть мне не быть, Ты надо мной средь праха,

Пусть мне не петь, пусть ангелы трубят.

Пусть мне не знать ни радости, ни страха,

Когда миры в последний срок горят.

7-го августа 1934 г.

9

Пусть отдам мою душу я каждому,

Тот, кто голоден, пусть будет есть,

Наг — одет, и напьется пусть жаждущий,

Пусть услышит неслышащий весть.

От небесного грома до шепота

Учит все — до копейки отдай.

Грузом тяжким священного опыта

Переполнен мой дух через край.

И забыла я, есть ли средь множества

То, что всем именуется — я.

Только крылья, любовь и убожество,

И биение всебытия.

10

От жизни трудовой и трудной,

От этих многозначных встреч,

От всей земли скупой и скудной

Что мне для вечности беречь?

Лишь голод мой неутолимый,

Погоню по Его следам,

Все остальное — херувиму

У врат небесных я отдам.

Войду туда с душою голой,

С одной неистовой мольбой,

Прострусь я с воплем у Престола,

Сама ограблена собой.

Мне оправдаться нечем, нечем, —

Но Ты меня рукою тронь,

И ринется Тебе навстречу

Изголодавшийся огонь.

11

Трехсолнечный свет и нет страха,

Восстану в час судный из гроба.

Извергнет земная утроба

Останки сожженного праха.

Ты, триединое пламя,

Взметешь огневидные струи,

Крещеньем огонь испытует

Извергнутых к жизни гробами.

И вспыхнет сухая солома...

Как мало от жизни осталось...

Огнеупорная малость

Нужна ли для Отчего дома?

27 апреля 1933 г.

12

И в этот вольный, безразличный город

Сошла пристрастья и неволи тень.

И северных сияний пышный ворох,

И соловецкий безрассветный день.

При всякой власти, при любых законах,

Палач ли в куртке кожаной придет,

Или ревнитель колокольных звонов

Создаст такой же соловецкий гнет.

Один тюрьму на острове поставил

Во имя равенства, придет другой —

Во имя мертвых, отвлеченных правил

На грудь наступит тяжкою стопой.

Нет, ничего я здесь не выбирала,

Меня позвал Ты, как же мне молчать?

Любви Твоей вонзилось в сердце жало

И на челе избрания печать.

22-го июня 1937 г.

13

Я знаю, зажгутся костры

Спокойной рукою сестры,

А братья пойдут за дровами,

И даже добрейший из всех

Про путь мой, который лишь грех,

Недобрыми скажет словами.

И будет гореть мой костер

Под песнопенье сестер,

Под сладостный звон колокольный,

На месте на Лобном, в Кремле,

Иль здесь, на чужой мне земле,

Везде, где есть люд богомольный.

От хвороста тянет дымок,

Огонь показался у ног,

И громче напев погребальный.

И мгла не мертва, не пуста,

И в ней начертанье креста —

Конец мой, конец огнепальный.

17-го июля 1938 г.

14

Парижские приму я Соловки,

Прообраз будущей полярной ночи.

Надменных укорителей кивки,

Гнушенье, сухость, мертвость и плевки, —

Здесь, на свободе, о тюрьме пророчат.

При всякой власти отошлет канон

(Какой нибудь!) на этот мертвый остров.

Где в северном сияньи небосклон,

Где множество поруганных икон,

Где в кельях-тюрьмах хлеб дается черствый.

Повелевающий мне крест поднять,

Сама, в борьбу свободу претворяя,

О, взявши плуг, не поверну я вспять,

В любой стране, в любой тюрьме опять

На дар Твой кинусь, плача и взывая.

В любые кандалы пусть закуют,

Лишь был бы лик Твой ясен и раскован.

И Соловки приму я, как приют,

В котором Ангелы всегда поют, —

Мне каждый край Тобою обетован.

Чтоб только в человеческих руках

Твоя любовь живая не черствела,

Чтоб Твой огонь не вызвал рабий страх,

Чтоб в наших нищих и слепых сердцах

Всегда пылающая кровь горела.

22-го июня 1937 г.

15

Запишет все протоколист,

А судьи применят законы.

И поведут. И рог возьмет горнист.

И рев толпы. И колокола звоны...

И крестный путь священного костра,

Как должно, братья подгребают уголь.

Вся жизнь, — огонь, — паляща и быстра,

Конец. (Как стянуты веревки туго).

Приди, приди, приди в последний час!

...Скрещенье деревянных перекладин.

И точится, незримая для глаз,

Веками кровь из незаживших ссадин.

17-го апреля 1938 г.

Покров

1

Ни формулы, ни мера вещества

И ни механика небесной сферы

Навек не уничтожат торжества

Без чисел, без механики, без меры.

Нет, мир, с тобой я говорю, сестра, —

И ты сестру свою с любовью слушай, —

Мы — искры от единого костра,

Мы — воедино слившиеся души.

О мир, о мой одноутробный брат, —

Нам вместе радостно под небом Божьим

Глядеть, как Мать воздвигла белый плат

Над нашим хаосом и бездорожьем.

2

Из вечных таинственных книг

Познали мы древнюю веру.

О, Боже, какую воздвиг

Ты хаосу мерную меру.

Сознанием тьма сражена,

И с тьмой совершилась расплата.

Вот в вечность восходит Жена,

Вся огнезрачна, крылата.

Ты, вечная Дева и Мать,

Ты, радость измученным взорам, —

Вовек не устань покрывать

Нас, смертных, своим омофором  [50].

Как птица птенцов стережет,

Как недра земельные — севы, —

Так нас омофор бережет

Крылатой и огненной Девы.

3

Мать, мы с тобою договор,

Завет мы заключим любовный, —

Птенцов из гнезд, зверей из нор

Принять, любить, объять покровно.

И человеческих свобод

Тяжелый и священный камень

Под самый Божий небосвод

Своими вознести руками.

Ты знаешь все, ты видишь, Мать,

Что ничего душе не надо.

Лишь все до дна навек отдать, —

И в этом тихая услада.

4

Сразу даль обнажена,

В льды душа моя уводится...

О, крылатая Жена,

Дева, Матерь, Богородица.

Вижу зорче зорких снов,

Птиц неведомых крылатее, —

Хаос, — и над ним покров,

Распростертый Девой Матерью.

Тайна, — хаос, — это я, —

И Покровом жизнь исчислена.

Нет иного бытия, —

Только мрак и Мать Пречистая.

5

Присмотришься, — и сердце узнает,

Кто Ветхого, кто Нового Завета,

Кто в Бытии, и кто вступил в Исход,

И кто уже созрел в Господне лето.

Последних строк грядущие дела

Стоят под знаком женщины родящей,

Жены с крылами горного