Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева) Страница 28

Господи, Христос-чиноположник,

Приобщи к работникам меня,

Чтоб ответственней и осторожней

Расточать мне искры от огня.

Чтоб не человечьим благодушьем,

А Твоей сокровищницей сил

Мне с тоской бороться и с удушьем,

С древним змием, что людей пленил.

Гренобль

14

О, волны каменные, вы —

Застывшей бури отраженье,

Вы — космы мечущие львы,

Хребта земного обнаженье.

Как звери дикие, как вал

Огнекипящего потока,

Вздымался прах, хребет вставал,

Долины зыбились глубоко.

Рождалась тверди нашей плоть,

Рождалась жизнь в огнистой груди.

И ночь была. Был день. Господь

Небывшему сказал: «Да будет!»

Гренобль

15

Постыло мне ненужное витийство,

Постылы мне слова и строчки книг,

Когда повсюду кажут мертвый лик

Отчаянье, тоска, самоубийство.

О, Боже, отчего нам так бездомно?

Зачем так много нищих и сирот?

Зачем блуждает горький Твой народ

В пустыне мира, вечной и огромной?

Я знаю только радости отдачи,

Чтобы собой тушить мирскую скорбь,

Чтобы огонь и вопль кровавых зорь

Потоплен в сострадательном был плаче.

Клозон

16

На закате загорятся свечи

Всех соборных башен крутолобых.

Отчего же ведаешь ты, вечер,

Только тайну смерти, жертвы, гроба?

Вечер тих, прозрачен и неярок.

Вечер, вечер, милый гость весенний,

С севера несу тебе подарок —

Тайну жизни, тайну воскресенья.

Страсбург. Весна 31

17

Устало дышит паровоз,

Под крышей легкий пар клубится,

И в легкий утренний мороз

Торопятся людские лица.

От города, где тихо спят

Соборы, площади и люди,

Где темный каменный наряд

Веками был, веками будет,

Где зелена струя реки,

Где все в зеленоватом свете,

Где забрались на чердаки

Моей России милой дети,

Опять я отрываюсь вдаль,

Опять душа моя нищает,

И только одного мне жаль, —

Что сердце мира не вмещает.

Безансон. Осень 31

Ожидание

1

За этот день, за каждый день отвечу, —

За каждую негаданную встречу, —

За мысль и необдуманную речь,

За то, что душу засоряю пылью

И что никак я не расправлю крылья,

Не выпрямлю усталых этих плеч.

За царский путь и за тропу пастушью,

Но главное — за дани малодушию,

За то, что не иду я по воде,

Не думая о глубине подводной,

С душой такой крылатой и свободной,

Не преданной обиде и беде.

О, Боже, сжалься над Твоею дщерью!

Не дай над сердцем власти маловерью.

Ты мне велел, — не думая, иду.

И будет мне по слову и по вере

В конце пути такой спокойный берег

И отдых радостный в Твоем саду.

21 августа 1933 г.

2

...И за стеною двери замурую.

Тебя хочу, вольно найденный гроб.

Всей жизнью врежусь в глубину земную,

На грудь персты сложить и оземь лоб.

Мне, сердце тесное, в тебе просторно.

И много ль нужно? Тело же в комок.

Пространство лжет, и это время вздорно,

Надвинься ниже, черный потолок.

Пусть будет черное для глаз усталых,

Пусть будет горек хлеб земной на вкус,

В прикосновеньи каждом яд и жало,

Лишь точка света — имя: Иисус.

Лишь бы хотеть... Хотеть я не умею.

Быть чистою — и мука не чиста.

Дай мне, как дал распятому злодею,

Тебя познать на высоте креста.

Вели, как недостойной Магдалине,

Разбить мой алавастровый сосуд  [49],

И пусть грехи на чашу мститель кинет,

И пусть настанет Твой последний суд.

1933

3

Охраняющий сев, не дремли,

Данный мне навсегда провожатый.

Посмотри — я сегодня оратай

Средь Господней зеленой земли.

Не дремли, охраняющий сев,

Чтобы некто не сеял средь ночи

Плевел черных на пажити Отчей,

Чтоб не сеял унынье и гнев.

Охраняющий душу мою,

Ангел Божий великой печали,

Здесь, на поле, я все лишь в начале,

Пот и кровь бороздам отдаю.

Серп Твой светлый тяжел и остер.

Ты спокоен, мой друг огнелицый.

В закрома собираешь пшеницу,

Вражьи плевелы только в костер.

7 августа 1934

4

Верчу я на мельнице жернов,

Скрипучий, тяжелый, упорный,

Мелю полновесные зерна,

Помол же — песок или пыль,

Как будто я сыпала щебень,

Волчец, что в еду непотребен,

Седой и мохнатый ковыль.

О сердце, о жернов усталый,

Вот боль полновесно упала, —

Мели, этих зерен немало, —

И трудится сердце, и бьется,

Но белый помол не дается

И боль не рождает покой.

Как будто незримые воры

Пшеницы мучительный ворох

Запрятали в темные норы

И сердце напрасно стучит.

И дух мой, убогий и нищий,

Опять остается без пищи

И новую ниву растит.

5

Господи, Ты видишь — нищета,

Сердце как унылый, гулкий дом,

А вокруг такая суета...

Все проходит, все одна тщета,

Все кончается смертельным сном.

Но не надо нам пчелиных сот,

Но не надо нам и рыб из рек,

Хлеба и елея. Твой приход

Все земное сразу отсечет,

Как от сердца суету отсек.

Господи, не говорить, не петь,

И не каяться, и не хотеть.

Ни о чем не плакать, не просить...

Господи, Ты входишь в сердца клеть.

Буду эту ночь, как дар, носить.

6

Постучалась. Есть за дверью кто-то.

С шумом отпирается замок...

Что вам? Тут забота и работа,

Незачем ступать за мой порог.

Дальше, дальше! Тут вот деньги копят,

Думают о семьях и себе,

Платья штопают и печи топят,

И к привычной клонятся судьбе.

Бескорыстного искать меж нами?

Где-то он один свой крест влачит?

Господи, весь мир как мертвый камень.

Боже, мир, как кладбище, молчит.

<25. VI. 1938 г.>

7

У брата крепкий дом и много золота,

На каждой двери у него замок,

Не пустит он бродягу на порог,

Разумный брат, — он не боится голода.

Моя душа давно нема от холода.

И крыша ей давно небесный свод.

Вокруг все голодающий народ,

Она ж безумно не боится голода.

У брата время точно все размерено.

Срок — что приобретать, срок — отдыхать.

Днем суета, а ночью на кровать.

И он живет спокойно и уверенно.

А мера у души моей потеряна:

То я ничто, то кто-то за меня

Ночами чертит буквы из огня,

И я живу спокойно и уверенно.

И брат придет с смертельною усталостью,

Вне бытия, к ногам Твоим, Судья.

И медленно поднимется бадья,

Гружена добродетельною малостью.

И я приду с смертельною усталостью

И скажешь Ты: зачем же отдавать

Дарованную Мною благодать,

Ничем не оправдать тебя, — лишь жалостью.

10 мая 1933 г.