Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд Страница 16

как часто они выбираются в Нью-Йорк, чтобы убить время, расплескивая апельсиновый сок в холостяцких прибежищах и беседуя с летом за семью замками. Они стремились туда, ожидая завершения этого вечного празднества, которое последовало за нью-йоркским бумом, как Армия спасения следует за Рождеством, чтобы расслабиться в водах обоюдной неугомонности.

– Мистер, – со ступеней приветствовал гостей Танка. – И мисси.

Дворецкий Танка был японцем. Чтобы оплачивать его услуги, они залезали в долги к агенту Дэвида. Дворецкий обходился недешево, и впрямь: он создавал ботанические сады из огурцов и цветочные композиции из сливочного масла, да еще брал уроки игры на флейте, присовокупляя их оплату к счетам от бакалейщика. Они попытались было обойтись без него, но Алабама вскоре порезала руку, откупоривая банку фасоли, а Дэвид, взявшись за газонокосилку, растянул запястье на своей рабочей руке художника.

Подметая пол, уроженец Востока всем телом мерно совершал круговые движения, словно назначив себя земной осью. Вдруг, разразившись тревожным смехом, он повернулся к Алабаме.

– Мисси, не позворите вы мне один минута… один минута… сюда, пожаруйста.

«Сейчас денег попросит», – в сердцах подумала Алабама, следуя за ним на боковое крыльцо.

– Смотрить! – сказал Танка.

Негодующим жестом он указал в сторону гамака, подвешенного между колоннами: там шумно храпели два молодых человека, положив между собой бутылку джина.

– Знаете что, Танка, – неуверенно выдавила Алабама, – вы лучше скажите это мистеру, только не при родственниках.

– Я дерикатно. – Дворецкий зашикал, прикладывая палец к губам.

– Мама, не хочешь подняться наверх и прилечь перед ужином? – предложила Алабама. – Ты ведь, наверное, устала с дороги.

Когда Алабама, совершенно потерянная, спустилась из отведенной родителям комнаты, Дэвид сразу понял, что случилась какая-то неприятность.

– Что такое?

– Как что? В гамаке дрыхнут какие-то пьяницы. Если папа их увидит, будет скандал!

– Гони их в шею.

– Да они на ногах не удержатся.

– О господи! Пусть Танка проследит, чтобы духу их здесь не было, когда мы отужинаем.

– Думаешь, судья догадается?

– Боюсь, что да…

Алабама огляделась с обреченным видом.

– Ну… наверное, у всех рано или поздно наступает такой момент, когда приходится выбирать между ровесниками и родней.

– Они совсем плохи?

– Можно сказать, безнадежны. А если вызвать «скорую», будет только хуже, – осторожно сказала Алабама.

Предзакатное муаровое солнце наводило глянец на стерильно чистые, по-колониальному живописные комнаты и запечатлевало себя на желтых цветах, свисавших с камина, как вышитая дорожка. Этот храмовый свет ложился в углубления и выемки грустного вальса.

– Непонятно, как тут быть, – решили они оба.

Алабама и Дэвид замерли от волнения, но в тишине наконец-то прозвучал лязг ложки о жестяную банку, приглашающий всех к ужину.

– Отрадно видеть, – произнес Остин над свеклой, поданной в виде цветков розы, – что вам удалось немного укротить Алабаму. В замужестве она, как я замечаю, стала образцовой хозяйкой.

Дэвид подумал о своих пуговицах, которые валялись наверху. Ни одна так и не была пришита.

– Пожалуй, – туманно ответил он.

– Дэвиду здесь очень хорошо работается, – нервно вставила Алабама.

Она собиралась обрисовать картину их идеального семейного быта, когда ее остановил громкий рев из гамака.

На заплетающихся ногах ввалившись в столовую, молодой человек взглядом провидца обвел участников застолья. В общем и целом выглядел он приемлемо, только слегка неряшливо: рубашка вылезла из брюк.

– Мое почтение, – церемонно выговорил он.

– Полагаю, вашему другу не мешало бы закусывать, – предложил озадаченный Остин.

Друг разразился фиглярским хохотом.

Мисс Милли в замешательстве разглядывала цветочное зодчество Танки. Конечно, ей хотелось, чтобы Алабаму окружали друзья. Эту мысль она всегда внушала дочерям, но порой обстоятельства складывались неоднозначно.

В двери ощупью протиснулся еще один растрепанный фантом; тишину нарушало только подавляемое истерическое мычанье.

– Это потому, что он перенес операцию, – торопливо объяснил Дэвид.

Судья насторожился.

– Ему вырезали гортань, – в испуге ляпнул Дэвид.

Обезумевшими глазами он обшаривал эту протоплазменную физиономию. К счастью, дружки вроде бы внимали его словам.

– Теперь один из них немой, – вдохновенно уточнила Алабама.

– Что ж, мы рады, – загадочно ответил судья.

Голос его звучал не без враждебности. Похоже, он с облегчением сделал вывод о невозможности дальнейших разговоров.

– Беседовать не могу, – неожиданно вырвалось у призрака. – Я немой.

«Ну все, – подумала Алабама, – это конец. Что мы теперь скажем?»

Мисс Милли завела речь о том, что столовое серебро темнеет от соленого морского воздуха. Судья сверлил дочь неумолимо-укоризненным взглядом. Необходимость отвечать отпала благодаря причудливой и самоочевидной карманьоле вокруг стола. Строго говоря, она не укладывалась в понятие танца; это, скорее, был оригинальным образом истолкованный бойкот прямохождению, сопровождаемый экстатическими дифирамбами, которые включали ритмичное хлопанье друг друга по спине и обращенные к Найтам зычные призывы не нарушать компанию. Судья и мисс Милли удостоились отдельного приглашения.

– Прямо как пляска, изображенная на фризе древнегреческого храма, – рассеянно прокомментировала мисс Милли.

– Не слишком духоподъемная, – отметил судья.

Донельзя изнуренные, молодые люди нетвердой поступью заковыляли к дверям.

– Если Дэвид выручит нас двадцаткой, – отдуваясь, выговорил этот клубок, – мы тогда в закусочную. А если нет – может, еще тут малость побудем.

– А-а-а. – Дэвид ошалел.

– Мама, – Алабама собралась с духом, – банк уже закрыт, ты не могла бы нам одолжить до завтра двадцать долларов?

– Конечно, дорогая… сбегай наверх, возьми у меня в ящике комода. Жаль, что вашим друзьям надо уходить; им, по-моему, и тут не скучно, – туманно высказалась она.

Напряжение спало. Невозмутимый стрекот сверчков, подобный хрусту свежих листьев латука, сгладил всякую дисгармонию в гостиной. На лугу, где готовилась расцвести золотая розга, кряхтели лягушки. Все семейство настроилось на вечернюю колыбельную, долетавшую сквозь дубовую крону.

– Пронесло, – выдохнула Алабама, когда они с Дэвидом уютно прижались друг к другу на своем экзотическом ложе.

– Да, – сказал Дэвид, – все нормально.

Вдоль по Бостон-Пост-роуд мчались в автомобилях люди, уверенные, что все будет нормально, а на деле, злоупотребив спиртным, они врезались в пожарные гидранты, грузовики или старинные каменные стены. Полицейские тоже внушали себе, что все будет нормально, и никого не тормозили.

В три часа ночи Найтов разбудил иерихонский шепот со стороны лужайки.

Дэвид оделся и сбежал вниз по лестнице; прошел час. Шумный угар нарастал.

– Ладно уж, выпью с вами, если хоть немного угомонитесь. – Голос Дэвида достиг слуха Алабамы, которая одевалась с особой тщательностью.

В воздухе пахло бедой; если появления стражей порядка было не миновать, то встретить их следовало в наилучшем виде. Скорее всего, компания расположилась на кухне. Алабама воинственно распахнула дверь, открывающуюся в обе стороны.

– Знаешь что, Алабама, – так поприветствовал ее Дэвид, – не рекомендую тебе совать сюда свой нос. – А затем, перейдя на хрипловатый театральный шепот, доверительно продолжил: – Это самый рациональный выход, какой только можно было придумать…

Алабама в ярости уставилась на последствия