Западный ветер - Раймондас Кашаускас Страница 73

служил у него в батраках или в подпасках. Сегодня им кажется, что пробил их час, и они хозяйничают в усадьбе, орудуя прикладами винтовок или запросто открывая двери пинком ноги. О, знал бы крестьянин, не ехал бы домой. А куда? К лесным братьям? Ведь он не умеет ружья взять в руки, а пробежит шагов сто, и дух из него вон. Ну, спрятался бы у родича в соседней деревне, в другом приходе, затаился бы, пока не надоел бы родичу. А тогда сам явился бы в Джюгай, попросился бы в эшелон. Правда, это был бы уже не тот эшелон, куда посажали его семью и угнали в Среднюю Азию. В Джюгай его подержали бы на хлебе и воде, а затем вывезли бы. И он безропотно принял бы свою участь, веря неизвестно в кого — то ли в господа бога, который ради него и пальцем не пошевелил, то ли в самого себя. Все-то ему будет казаться, что не тот силен, в чьих руках власть, оружие, а тот, кто терпелив.

Он вздрагивает: не пожелал ли он тогда зла этому человеку? Нет, этого не случилось. Он пешком взобрался на холм, над которым пламенело закатное зарево, уповая, что достанет до него и с вышины взглянет на нищую, грязную, залитую слезами и кровью землю, скажет ей слово истинной правды.

Ветер доносит рокот двигателя. Вдруг это Антанас Пиктужис пашет поблизости, за лесом? Нет, это грузовик: слетел вниз с холма и унесся в лес, разбрызгав лужи. А Витаутас еще чуток посидит, он посидит еще немножко. Но вот он чувствует, как угасает еще не изведанная радость возвращения. Так бывает всегда, когда собираешься на праздник, когда ждешь встречи с человеком, к которому давно стремился, или просто мечтаешь: вдруг случится что-то необыкновенное. Допустим, летом ждешь самого радостного момента — самого долгого дня и самой короткой ночи. Но как только миг этот приближается, вот-вот наступит, ты уже слышишь чей-то голос: наступит желанный миг, наступит, но скоро и пройдет, и будет все, как и было. Сгорит вся радость, останется горстка пепла. И снова жди.

«Зачем ты спешишь в Юодсоде? — задумался Витаутас. — Кто тебя там ждет? Ишь снарядился, бросил все на свете — дом, друзей, работу! А может, испугался того анонимного звонка и дунул, чтобы не навещать своего захворавшего приятеля? Или вдруг приспичило спасать опустевшую, выстуженную, мокнущую под дождем избу? А что ты с ней будешь делать, на что она тебе?»

И Витаутас всерьез — если только романтики, непрактичные создания способны что-либо обдумывать всерьез, — стал думать, а что он, собственно, будет делать в Юодсоде? Вот он спустится с косогора, утыканного новыми белокаменными теремками с красными крышами, с непроницаемыми, затянутыми кисеей окнами. Ни один из местных новоселов ему незнаком. Потом он проедет по узкому мостику с прогнувшимися перилами, вырулит на площадь. Тут уж все знакомо, все без изменений: старые, покосившиеся, крашеные-перекрашеные домики, деревянная колоколенка на пригорке, опоясанном сложенной из камней оградой, школа. Можно вглядываться в лица — многие из них люди чужие, но по одежде и разговору вроде бы и знакомые — в жемайтийских городках люди как бы одного покроя. Нет-нет да шевельнется в душе застарелая робость — будто ты деревенский парнишка, а они чем-то тебя превосходят. Видимо, эту робость не одолеть ему вовек.

О, да ты забыл, что ты писатель, братец! Загляни-ка в контору хозяйства или в бывшую школу. Не все и узнают тебя, а ты назови, напомни, кто ты есть, и сразу примут достойно, стул предложат. А не предложат — не обижайся, жемайтийцы не бог весть как радушны. Повезет, если застанешь в конторе председателя — молодого интеллигентного человека, недавно закончившего сельхозакадемию. Он еще не расстался с городскими привычками, манерами. Пригласит в кабинет, как же, как же, скажет, ему известно, что Витаутас Норвайшас родом из здешних мест, рад познакомиться. О том, о сем порасспросит, что-нибудь расскажет, покажет, промежду прочим осведомится, по какому делу пожаловал. Как у многих власть имущих, у этого молодого человека с грамотной речью совесть не вполне спокойна. Есть темы, которых он не хочет касаться. Но, узнав, что Норвайшас никем не прислан (писатель, корреспондент — председателю все едино), а прибыл исключительно, чтобы посетить отчий дом, молодой руководитель начнет поглядывать на часы: деловые люди несклонны заниматься всякими не относящимися к делу беседами. Впрочем, бывает, что такие люди посматривают на часы, давая понять, что они деловые люди и им некогда.

А можно посидеть в машине, сидеть и смотреть до тех пор, пока вид родного местечка не обрыднет окончательно. Тогда начнешь понимать, что это давно не твой дом. И тогда же знакомые окошки начнут взирать на тебя так же безучастно, как и люди.

Тут-то и вспомнишь о месте, которое каждого уроженца здешних мест связывает с этой землей. Такое место в старых городках и селах Жемайтии есть почти у каждого выходца отсюда, если только здесь жили его отцы и деды. Если он еще не утратил память. Посему достаточно лишь свернуть с площади в узкую улочку, доехать до околицы, откуда хорошо видна невысокая, обнесенная каменной оградой горка. Среди оголившихся деревьев и кустов там рассыпаны замшелые и совсем свежие кресты, памятники.

Отвори заржавелую железную калитку, стань перед серым шлифованным камнем, на котором значится:

ВИНЦЕНТАС АДЕЛЕ НОРВАЙШАСЫ

Покойтесь после трудов праведных, дорогие

Скорбят дочь ГЕНОВАЙТЕ сын ВИТАУТАС

Есть поблизости и другие Норвайшасы, кто родня, кто чужие, но почему-то однофамильцы. На старом юодсодском кладбище хоронят коренных жителей, а тех, чьи корни не столь глубоки в здешней земле, определяют на вечный покой поблизости, в новом секторе, и там тоже можно встретить Норвайшасов.

Здесь можно задержаться подольше, особенно в такой ясный, солнечный день. Здесь, в этом одухотворенном пространстве, тебя посещают мысли, которые никогда не возникают по ту сторону ограды. Почему, скажем, его, Витаутаса Норвайшаса, предки оказались настолько неприметными, заурядными личностями, что все нажитое ими — вот этот квадратик земли на песчаной горке да серый валун, очутившийся на юодсодской земле тысячелетия назад? Какая же память суждена ему, Витаутасу Норвайшасу?

И вдруг подумалось: вот и посетил родной уголок, вот и исполнил то, что собирался исполнить, пусть лишь в мыслях, — можно и двинуться назад, в Вильнюс, к своему столу.

Но можно ли, отмахав такой путь, не наведаться в родную усадьбу, можно ли отказаться от плана,