Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов Страница 13

Отец долго молчал, опустив голову, как бы подыскивая оправдание поспешности, с какой выдал он дочерей замуж. Наконец, когда мать немного поутихла, он заговорил:

— Э, милая моя, где ты видела, чтобы дочь была опорой семьи? Разве не для чужих растим мы своих дочерей? Кто удержит девушку в родительском доме? Надо пристроить их пока не поздно. Ведь не за бедняков каких-нибудь отдаю я дочерей: один — сын бая, и другой — сын богатого ташкентского купца. Какого счастья им еще нужно? И кто знает, сколько еще суждено нам скитаться, пока не попадем на родину?

А вскоре к нам пожаловал жених Меруерт. Он был не так уж молод — лет тридцати пяти-сорока. Гладко выбритый подбородок делал его чуть моложе. Как мы потом узнали, у него, кроме Меруерт, уже было две жены: первый раз он женился на совсем молодой девушке, второй раз — на женгей, вдове старшего брата.

Бедная Меруерт! Посмотрела она на своего жениха и едва не упала в обморок. Кое-как помогли ей сесть на верблюда, простились с нею — и Меруерт навсегда покинула родную семью.

Через несколько дней увезли от нас и Жибек. Жених Жибек, кроме своей бритой головы, ничем не походил на Датке, мужа Меруерт. Хотя он был метисом, как у нас говорят — курама, отличить его от настоящего узбека было почти невозможно. Смуглое гладкое лицо, чистая узбекская речь, и одет так, как обычно одеваются узбеки: яркий, сшитый из полосатого шелка чапан, перехваченный в талии четырьмя-пятью платками, белые штаны, ичиги, вместо шляпы — черная тюбетейка.

Жених Жибек утверждал, что ему двадцать пять лет. Может быть, так оно и было. Но его очень старили излишняя полнота и сизый цвет бритого лица.

Своим веселым открытым характером и сердечным отношением к окружающим он быстро расположил к себе всех родственников. Старших он почтительно называл «аке», мою мать — «апа», а нас, малышей, братишками. Когда жена Кайракбая Катира, заполучив от жениха полагающийся по обычаю выкуп — подарок, повела его показать Жибек, он разнежничался, начал приставать к невесте с ласковыми речами и поцелуями. Застенчивая Жибек не знала, куда деваться от стыда.

Жибек уезжала от нас уже не на верблюде. Она села с мужем в тарантас, запряженный парой лошадей. Грустной и бледной была она в минуту отъезда. И не зря, оказалось, так печалилась она. Ей тоже пришлось быть уже второй женой толстенького ташкентского купчика.

После отъезда сестер у нас в доме стало грустно и тихо. Мать все еще ругала отца за то, что он так легко отдал дочерей чужим. Отец сначала молчал, потом стал раздражаться все больше и больше и наконец тоже уехал. В сущности, ему наскучило сидеть без дела, и он начал перепродавать мануфактуру где-то под Оренбургом и в Туркестане.

Чтобы не томиться в одиночестве, я уходил к рыбакам или проводил время с Кайракбаем. Он был не только вестовым отца, но и нашим родственником. Наш прадед в пятом колене Саудабай имел пять жен. Отец Кайракбая Туякбай родился от самой младшей жены — токал.

Как и в каждой казахской семье главенствующее положение в доме занимали дети старшей жены — байбише. Они всячески старались унизить детей токал, чаще всего покорно смирявшихся со своей судьбой. Но порою бывало иначе. Дети токал, не желая переносить унижения, росли дерзкими и своевольными. Подчас они даже подчиняли себе детей байбише. Так было с нашим прадедом в четвертом колене Молдабаем.

Сын третьей токал Саудабая собрал вокруг себя братьев и соседей и согнул детей байбише в бараний рог. Робкий и тихий Туякбай видел в Молдабае своего защитника и покровителя и всю жизнь пас его скот. Если разобраться, он был в нашем доме обыкновенным батраком.

По слухам, жена Туякбая была в связи с моим отцом. Должно быть, люди говорили правду: Кайракбай поразительно был похож на моего отца и чертами лица и чертами характера.

Было много общего в монгольском дугообразном разрезе их глаз и даже в самом взгляде; Кайракбай так же, как отец, отличался проворством и ловкостью, недаром же его прозвали Торопыгой. Пожалуй, ему не хватало только энергии и упорства отца. Кайракбай был очень безволен и легкомыслен. У него не было ни своего хозяйства, ни одежды, ни коня — всем снабжал его отец. Только спал он в отдельной юрте. Надо, однако, отдать должное: у отца не было джигита преданнее и проворнее Кайракбая. Черная работа ему давно не поручалась, он был только вестовым, приспешником. Правда, мать, довольно долго с ним была очень холодна. Но со временем и ее неприязнь прошла, и Кайракбай стал в нашем доме своим человеком.

Все знали, что Кайракбай любит франтить. Мясом его не корми — позволь только хорошо одеться и сесть на быстрого легкого коня. И этой его слабости потакали мои родители, зная, как дорожит Кайракбай, шутник и балагур, любитель песен и веселья, своим успехом у девушек и молодых женщин.

Была еще одна слабость у балагура Кайракбая. Любил он тайком от взрослых собрать вокруг себя несмыш-ленышей-ребятишек и научить их отборной матерной ругани. Как же потом он потешался, когда какой-нибудь малыш неожиданно отругает своих родителей или даже самого Кайракбая самыми крепкими словечками, ровно ничего в них не понимая! В числе таких способных учеников Кайракбая был и я. Только повзрослев, я отвык от этой привычки.

Любил Кайракбай в грубой и откровенной форме рассказывать детям об отношениях между девушками и джигитами. Но это нас не удивляло. Мы же росли в ауле, в юрте. Другое дело — поэтические истории — о Козы-Корпеш и Баян-Сулу, Кыз-Жибек, Бадигул- Жамал, Сейпил-Малик, Жусип-Злиха! Я слушал его и думал про себя: «Боже мой! Неужели и я когда-нибудь буду любить так же, как они!»

В таких забавах прошла вся зима. Вернулся отец, и мы из глинобитного тама переехали на джайляу в серую войлочную юрту.

В это время у нас появился неожиданный гость, один из самых важных казахских деятелей в Ак-Мечети. Фамилия его была Аралбаев. Одет он был по-русски, только шапка из куньего меха с черным суконным верхом была казахская. Сухощавый, с впалыми карими глазами, высокий и подобранный, он держался просто и с достоинством. Видимо, он был хорошим знакомым отца, если так быстро освоился в нашем доме и сразу стал называть отца Абеке, а мать — женеше. Тогда впервые я услышал странное и непонятное слово Антанта.

Смысл разговора не доходил до меня. Говорили о том, что