Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов Страница 12

Кержут и казах по имени Жорабек, наводившие страх на местных верующих богачей. Больше всего на свете Кержут и Жорабек ненавидели бая и муллу. Незадолго до нашего приезда они явились в аул на праздник айта как раз во время чтения намаза. Ишана Исхака они обвинили в том, что он ведет религиозную пропаганду и забивает головы бедняков вредными выдумками. Они назвали его буржуем, избили, увезли в Ак-Мечеть и продержали два месяца в тюрьме.

С тех пор верующие не очень охотно шли поклоняться праху ишана Марала и свидетельствовать свое почтение Мухамеджану. Те же, кто продолжали чтить святой дух Марала, старались делать это скрытно, по ночам. Где уж тут было рассчитывать на богатые приношения.

Но медресе сохранилось, и ишан Мухамеджан властвовал в нем по-прежнему. Правда, теперь медресе стали называть просто школой, а Мухам еджана — ее заведующим. Хотя, по существу, здесь ничего не изменилось и никаких знаний, кроме религиозных, из школы вынести было невозможно.

Отец отдал меня в учение к Мухамеджану.

— Пока поупражняй свой язык, — сказал он, — учись здесь, а там видно будет.

И я пошел твердить непонятное — элип, би, ти, как русские школьники в старину — аз, буки, веди.

Все это продолжалось недолго и кончилось тем, что я упрямо заявил отцу:

— Больше в школу не пойду.

Он и настаивать не стал.

Вместо школы я начал с отцом и Кайракбаем заниматься охотой и очень быстро освоился с незнакомой для меня своеобразной природой побережья Сырдарьи.

Трудно было привыкнуть к величавой полноводной реке, вмещающей в себя столько пресной воды.

Очень странной показалась мне и здешняя зима. Позднее я прочел у Пушкина, что «…наше северное лето — карикатура южных зим». Так вот, сырдарьинская зима — карикатура на нашу тургайскую осень.

У нас в Тургае уж зима так зима! Сразу выпадает много снега, и он, чистый, белый, лежит нетронутым до самой весны. А на берегах Сырдарьи снег то выпадет, то растает, и тогда вязнут ноги в непролазной грязи. Но какие сильные ветры бывают в этих краях! Под напором такого ветра трудно устоять на ногах; холод пронизывает до костей, обжигает лицо и руки. И в Тургае бывают сильные бураны, но таких ветров я даже там не видел.

Пока не наступила зима мы почти каждый день втроем отправлялись на охоту. Отец садился на своего темно-рыжего Курая, Кайракбай — на крепкого мухортого коня, а я — на пятилетнюю лошадку, подаренную мне в день обрезания. С собой мы брали двух гончих, отец не расставался с ружьем, а за плечами и на поясе Кайракбая висели сумки и патронташи. На всякий случай, если где-нибудь придется заночевать, отец в переметную ковровую сумку-коржун укладывал небольшое медное ведро с треножником, чтобы варить мясо. Заботясь обо мне, отец брал еще немного сухого острого курта и творожистого иримшика. Для себя он ничего не припасал, памятуя, что пища мужчины и волка лежит на дороге.

Мы ехали берегом реки по редким песчаным барханам, зарослям тамариска, джиды, колючего жынгыла и кустов саксаула. Здесь в изобилии водились фазаны и зайцы.

Если вблизи воды кустарник был вырублен местными жителями, мы ехали дальше. Настоящая охота начиналась в густой чаще.

Здесь из-под кустов один за другим шумно взлетали фазаны, растревоженные нашими гончими, а отец тут же, на лету пристреливал одного из них, а то и сразу двух. Мы с Кайракбаем едва успевали подбирать убитых птиц. Гончие помогали нам. Отец сбивал одну птицу за другой, у него были зоркие глаза, он сразу намечал цель. За день он мог бы сбить и сто фазанов, но всякий раз, настреляв десяток-другой, он прекращал охоту: «На сегодня хватит, а там что бог пошлет. Давайте лучше обедать».

Я расспрашивал отца, как это он научился так метко стрелять.

— Мои руки сами чувствуют птицу! Настоящий стрелок тот, кто не целится долго, а в цель попадает, — отвечал отец.

Водились в чащах Кызылкумов и зайцы, но были они такими маленькими и щуплыми, что отец не охотился за ними — уж очень их было жалко. «Пусть еще подрастут!»- говорил он, и даже своим гончим не позволял травить зайчат.

Зато волкам и особенно шакалам отец не давал никакого снисхождения. Шакалов он ненавидел, как своих заклятых врагов, и жестоко преследовал этих хищников с красноватой шерстью, похожих на собаку. Отец не прекращал погони до тех пор, пока не убивал зверя. Он много рассказывал мне об их отвратительных повадках. Страшно и неприятно было слышать: «Шакал он такой — не найдет себе пищи — из могилы откопает труп; встретит безоружного человека — растерзает».

В дни наших странствий по Кызылкумам я понял по-настоящему, какое интересное это занятие — охота. Охотиться можно не только целыми днями, но даже неделями и месяцами напролет…

Может быть, вся зима на побережье Сырдарьи была бы для нас такой увлекательной, но однажды мы с отцом в сильный буран едва не заблудились в Кызылкумах. С тех пор мать решительно отказалась пускать меня на охоту, а отец не любил ездить в одиночку, да и расставаться со мной ему не хотелось.

Сердце, привыкшее к быстрой езде, походному костру и выслеживанию зверья, тосковало в четырех стенах маленького саманного тама. Мне тошно было слоняться в томительном безделье по дому и мешать родным, занятым своими делами.

Мы с Кайракбаем стали убегать к прорубям, где жители окрестных аулов ловили рыбу. Целыми днями торчали мы на реке и хоть этим заполняли свое вынужденное безделье. Отец же по каким-то одному ему известным делам уехал в Ак-Мечеть, а потом в Ташкент.

Вернулся он не с пустыми руками: привез калым — выкуп за моих старших сестер — двадцатилетнюю Меруерт и восемнадцатилетнюю Жибек, он их просватал за нездешних байских сынков.

Скот в те времена было гнать слишком далеко и небезопасно — Советская власть в тот год уже начала бороться с калымом. Пошли на хитрость: шелка, бархат, чай и ковры должны были захватить с собой женихи, а отец привез деньги — николаевские и бумажные английские. Николаевские еще куда ни шло, хотя, понятно, отец и здесь просчитался, но зачем понадобились ему английские?

Печаль поселилась в нашем доме с приездом отца. Меруерт и Жибек, узнав, что их выдают замуж, залились слезами. Глядя на них, заплакала, запричитала и мать.

— Неужели ты не мог повременить? Разве Жибек и Меруерт — не твои родные дети? Зачем отдаешь их в чужие края? Никогда не увидят они своей