13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 8

– Если отдашь Ваське линейку, значит, ты её любишь! – объяснил Моня.

Я обернулась на Шарафутдинова в отчаянии. Ну всё, не видать мне «переливашки». Она хрупкая, эти два урода её просто сломают, нарочно или случайно, потому что Шарфик, конечно, позориться не пойдёт. С лыж уже вернулся весь класс, так что сцена разыгрывалась при полном зале.

Шарафутдинов тем временем покраснел традиционно с шеи, вздохнул задумчиво, а потом вдруг нагнул голову и резко пошёл на Моню с Няней. Раз – Няня летит в сторону и шлёпается на попу. Два – Моня размахивает руками (в одной из них моя линейка), бормочет «Да чё ты!», сгибается пополам, защищаясь, и тычет линейкой Шарафутдинову в грудь: «Да на! Подавись!» Три – Шарфик выхватывает «переливашку», идёт и очень аккуратно кладёт её на мою сторону парты. И только потом смотрит на меня. Красная у него уже не только шея, но и лицо – полосками.

Только теперь это лицо кажется мне самым красивым в мире. И умным. И вообще – лучшим из лиц.

Больше Моня и Няня отчего-то не дразнили нас с Шарафутдиновым мужем и женой. А зря: в тот момент я действительно влюбилась в Артура. Так я его называла втайне – по имени. Внешне же ничего не изменилось, лав стори не получила продолжения, да и как бы она получила – в первом-то классе! В начале четвёртой четверти нас рассадили, дали в соседи по двоечнику – чтобы мы их «подтягивали». Вот и вся любовь.

Артур общался со мной так же, как и раньше. Нужна книжка или ластик (по-нашему «стёрка») – попросит. Есть лишняя – даст. Вызовут нас к доске вдвоём – будет решать задачи со мной наперегонки: учительница Вера Владимировна любила устраивать батлы отличников. Мы довольно часто разговаривали с Шарафутдиновым по утрам перед закрытой дверью класса, потому что я почти всегда приходила в школу первой, а он – вторым. Но никаких признаний Артур не делал, даже не краснел больше. От отсутствия видимой взаимности я сильно не страдала, да и как «любовь» свои чувства не определяла: тогда было принято говорить «он/она мне нравится», а ещё больше было принято молчать. Историю с возвращением линейки я воспринимала так: Артур отнял её у Мони с Няней просто потому, что он хороший смелый мальчик, а они дураки. В папиных книжках, которые я читала, хорошие и смелые мальчики именно так себя и вели.

Мы перешли во второй класс, третий, пятый (четвёртого не было, наш поток «перепрыгнул» через него из-за очередной педагогической реформы). Шарафутдинов продолжал быть отличником, как и я, и продолжал мне нравиться. Это было так же естественно, как, не знаю, упомянутая уже физра на лыжах зимой или вечерние дежурства. Я Ефросинья Василева, 5-й «Б», я тащу в школу связанные изолентой лыжи с мешком сверху; я мою дощатый пол древней вонючей тряпкой на древней занозистой швабре, и на полу всегда остаются разводы, никуда от них не деться; мне нравится Артур Шарафутдинов, а я ему нет. Всё нормально.

В начале пятого класса к нам пришла новенькая – Вика Евграфова. Переехала из Челябинска. Её все почему-то сразу стали звать по имени, не по фамилии. У Вики были модные джинсовая куртка и такая же юбка – тогда только разрешили ходить не в школьной форме, а «в своём», и наша директриса-ретроград с этим боролась («Ходят расхристанные, стыдоба. Платьице коричневое, фартучек, вот красиво, аккуратно!»), но явно проигрывала. Ещё у Вики был двухкассетный магнитофон, набор заграничных фломастеров 48 цветов, а также довольно заметная грудь.

Целый месяц Вика Евграфова дружила со мной: её-новенькую посадили ко мне-отличнице, чтобы я ей помогла адаптироваться. На перемене мы ходили вместе по коридору или сидели на подоконнике, разговаривали – она спрашивала у меня про одноклассников и одноклассниц, делилась челябинскими историями, угощала принесёнными из дома бордовыми яблоками и шоколадками с орехами. Я тоже стала носить яблоки и бутерброды на двоих, себе и Вике. Тогда все девчонки постоянно играли в резиночки – и в школе, и во дворе, везде. Это была настоящая эпидемия, с которой директриса тоже пыталась бороться («Сверкают тут трусами, бессовестные! Школа старая, пол проломите!»), но снова проигрывала. Мы с Викой обе оказались на редкость прыгучи и оттого непобедимы – играли парой, держали первенство, ставили рекорды.

Однажды Вика, сидя на подоконнике после очередного раунда «резиночек», спросила, кто мне нравится из парней (уже не «мальчиков») в нашем классе. Я почти проговорилась, но в последнюю секунду сдержалась, не смогла произнести «Артур» – даже бабушка не знала о моих к нему чувствах. Сказала: «Да никто особенно… А тебе?». И Вика буднично перечислила: «Мальцев, Губарев, Савин, Радкевич, ну и Шарафутдинов, конечно, симпатичный». Я услышала только одну фамилию, и она меня будто обожгла, оглушила. Три года тихо любила Шарафутдинова, ничего от судьбы не требовала, и на тебе… Мне хотелось плакать, трясти Вику за плечи и требовать, чтобы она взяла свои слова обратно.

На следующий день я проснулась с температурой и больным горящим горлом. В школу не пошла. Ко мне приехала бабушка, посмотрела горло, предположила ангину, вызвала участкового врача, которая диагноз подтвердила.

Две недели я пила таблетки, полоскала горло, терпела, когда его смазывали жуткой удушающей мазью, дышала над картошкой, приносила все необходимые жертвы официальной и народной медицине.

Из класса мне звонили двое: Чича, Ира Чечулина – она была старостой, и ей поручали следить за здоровьем и больничными одноклассников – и добрый хулиган Иванюк. Чича спрашивала, тараторя, как я себя чувствую и когда вернусь, Иванюк просто шумно дышал в трубку, но все знали, что это он. Вика не звонила, у неё ещё не было телефона. Шарафутдинов тем более не звонил, хотя телефон у него был.

Наконец я выздоровела и пришла в школу – со справкой, освобождением от физкультуры и двумя яблоками, для себя и Вики. Яблоки не пригодились – точнее, одно я потом съела сама, а другое отдала вечно голодному Иванюку. Вика же, как выяснилось, за время моего отсутствия подружилась со Светой Иваницкой, действующей первой красавицей класса. Теперь красавиц стало две. Они ходили по коридорам под руку, сидели на подоконниках, поглядывали на парней из Викиного вишлиста и хохотали, запрокинув голову, когда эти парни оказывались поблизости – или, наоборот, делали холодные непроницаемые лица. Я поздоровалась с Викой, получила от неё рассеянное