СОЛИС - Паола Мендоса Страница 7

Отец проводил по меньшей мере 12 часов в день в генетической лаборатории. Мы с мамой его почти не видели. Те немногие воспоминания, которые у меня остались о тех первых годах в Чикаго, это как мы с мамой выбираем книги в библиотеке, потом возвращаемся домой, в полутёмную квартиру, и я ем табуле из фиолетовой миски. Если я вела себя хорошо и без разговоров принимала вечернюю ванну, мама иногда разрешала мне зажигать свечи на нашем маленьком алтаре святому Шарбелю, пока у меня сушатся волосы. Если мама была в особо хорошем настроении, она включала музыку и позволяла мне танцевать на кухонном полу в одних носках. Но в большинстве случаев это заканчивалось тем, что она говорила, что я слишком шумная и от моего топота у нас все книги падают с полок — чего не случалось никогда!

Эти чёртовы книги… Я всегда говорила, что хочу быть учёной, как родители. Но на самом деле я просто хотела, чтобы они считали, будто книги мне интересны, поскольку мама приучала меня к мысли, что быть образованной — очень благородно. Честно говоря, я никогда не любила читать. Я ненавидела сидеть на месте. Хотелось, чтобы слова на странице встали и пошли. Когда я пошла школу, стало ясно, что я не такая умная, как хотелось маме, и мне надоело притворяться. Мне хотелось пойти в кружок лёгкой атлетики или драматический, но она сказала, что только если мои оценки станут выше, поэтому я бегала кругами во время обеденного перерыва и так громко пела в хоровом классе, что регулярно болела ларингитом.

Потом, когда мне исполнилось 12, я отстригла себе волосы и попросила подругу проколоть мне нос. Когда мама увидела это, она так разозлилась, что, казалось, превратилась в камень. Она повела меня в ванную и вытащила пирсинг, не сказав ни слова. Я не пролила и слезы, хотя на душе было просто ужасно.

Жаль, я не могу извиниться перед мамой за всю ту душевную боль, которую я ей причинила. Я знаю, ей со многим приходилось справляться самой — она страдала диабетом и сильными мигренями; она скучала по братьям и сёстрам в Бейруте и мало с кем общалась в Чикаго. Она была безумно умной и любопытной, но никогда не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы устроиться на работу после нашего переезда в США. И она пыталась воспитать меня тихой и уравновешенной, а я была другой. Мне хотелось найти себя, жить полноценной жизнью. Я много часов ковыряла ту ссадину на носу и разглядывала её в зеркале. Даже когда ранка была красной и воспалённой, я почему-то чувствовала себя сильной. Я чувствовала, что у меня внутри горит огонь, который нужно выпустить наружу, и осталось только выяснить, когда и как.

Но всё изменилось, как только вышло обращение Президента.

Помню, в тот день я сидела в своей комнате, наказанная за очередной разочаровывающий табель успеваемости. Это было сразу после избрания Президента в 2028 году и возведения "Великой Американской" стены между Мексикой и Калифорнией. Но даже я знала, что стены никого не остановят. Отчаявшиеся всегда находят выход из положения. Президентские обращения к тому времени стали довольно обычным делом, но это, должно быть, было чем-то серьёзным, потому что я слышала, как мама ахнула, даже несмотря на мою музыку.

В тот вечер папа, конечно, был на работе. К тому времени мы жили в Чикаго уже 9 лет и благодаря его рабочей визе чувствовали себя в безопасности. Но этим обращением Президент официально запретил въезд всем иммигрантам из преимущественно мусульманских стран. Неважно, есть ли у тебя грин-карта, рабочая или студенческая виза. Неважно, кто ты по вере: мусульманин, христианин, индуист или атеист. Неважно, откуда ты: из Ирака, Афганистана, Шри-Ланки, Ирана или Ливана. В Соединённых Штатах тебе больше не рады. Президент дал людям 2 недели на то, чтобы уехать, а кто не уехал, становился нелегалом.

Мама позвала меня:

— Рания, иди посмотри!

Президент легко и просто решил нашу судьбу. Я никогда не видела маму в такой панике, как в ту ночь. Она переписывалась со всеми нашими ближайшими друзьями из университета, со своими двоюродными братьями, которые приехали в США за много лет до нас, даже со своей сестрой, которая осталась в Ливане. Когда папа вернулся домой ближе к 23:00, мама узнала, что любой, у кого нет чипа, будет немедленно депортирован.

Папа даже не пытался возражать или просить маму успокоиться. Он просто провёл руками по своим редеющим волосам и стиснул зубы. Именно тогда я поняла, что всё плохо и будет ещё хуже.

Родители пытались сообразить, что делать. Они спорили, стоит ли нам уезжать. Не будет ли в Ливане безопаснее? Насколько плохо здесь станет? Сможем ли мы жить обычной жизнью? В течение нескольких дней поступали сообщения о переполненных центрах содержания и тюрьмах с безжалостным режимом. После бесконечных бесед они решили, что нам здесь будет лучше, даже если эта страна больше нам не рада. Это стоило тысячи долларов, но мы купили поддельные чипы у какого-то папиного друга, который сидел за нашим кухонным столом и вводил их нам троим под кожу одним шприцем. Помню, как мама громко включала музыку на случай, если я закричу, а мне было так стыдно, что я не кричала. Кроме того помню, что недоумевала: кто этот парень и почему мы ему доверяем?

Наши поддельные чипы работали — по крайней мере, отчасти. То есть, я могла ходить в школу. Папу уволили из университета, и ему пришлось устроиться на работу уборщиком туалетов в торговом центре. Мама заказывала доставку продуктов и редко выходила из дома. В какой-то момент ей понадобились новые инсулиновые пластыри, но она отказалась заказывать ещё, потому что не хотела светить наш домашний адрес. Папа пришёл в ярость, когда узнал об этом. Мама также настояла на том, чтобы запереть все окна и купить нам одноразовые телефоны, которые мы должны были менять каждые 6 месяцев на случай слежки. Ни друзья, ни соседи никогда не приходили. К 21:00 мы всегда тушили свет. Несколько лет мы жили в какой-то скрытной альтернативной реальности. Мы просто сосуществовали. Иногда самым громким звуком было наше дыхание. Но, по крайней мере, мы втроём спали под одной крышей.

Где-то в начале 2032 года папа исчез. К тому времени я