СОЛИС - Паола Мендоса Страница 6

Но, кажется, всё это больше не имеет значения. По тому, как Кенна держит меня за руку, я понимаю, что она не испытывает к этой растерянной предательнице никакого сочувствия. Только ярость. И это правильно. У каждой в этой клетке есть причина презирать эту девчонку и всё, что она олицетворяет. СД здесь всех затравили, избили или безвозвратно изуродовали.

— Вау… — говорит Кенна себе под нос.

Не совсем понимаю, о чём она думает, но кажется, она замышляет какую-то месть. Кенна видела, как двое женщин-офицеров СД связали её родителей, заткнули им рты и бросили в фургон. Помню, она рассказывала мне, что эти офицеры выглядели такими ухоженными и спокойными. У одной из них был бледно-розовый лак на ногтях, который сверкал, когда она надела плачущей матери Кенны кляп и ударила её коленом в живот.

Это случилось во время первых крупных рейдов СД в 2032 году. Мы и не подозревали, насколько всё станет хуже.

Полицейский, который привёл сюда эту неудачницу, на мгновение замирает, осматривая нашу клетку. Кажется, ему так приятно просто стоять и смотреть, что происходит.

Однако никто не двигается. Даже после того, как офицер запирает нас в клетке на ночь и уходит. Может быть, это признак того, что мы уже слишком сломлены, а они выбили из нас способность что-то чувствовать. Мы ничего не делаем, только пялимся на этот светловолосый голубоглазый экземпляр. Это как на уроке биологии, которая когда-то была моим любимым предметом в школе. Или, по крайней мере, тем, который мне легче всего давался. Предполагалось, что я получу все "5" в естественных науках, а потом займусь молекулярной биологией, как отец.

Думать об этом сейчас почти смешно — что я когда-то кем-то вроде эксперта по ДНК или генетическому секвенированию, когда в этой стране хотят уничтожить всех, кто выглядит или говорит, как я. Пробыв в этом лагере больше года, я потеряла всякую мысль о том, чтобы стать учёной. Я могу сосредоточиться только на выживании и чувствую себя совершенно опустошённой и никчёмной. Лишь бы только Кенна была рядом.

— Ну же, — шепчу я ей на ухо. — Давай попробуем немного поспать.

Я знаю, что она смертельно устала. Мы все истощены и мучимся жаждой. У Кенны шахтёрский кашель. Иногда он такой сильный, что я боюсь, что она сломает рёбра. Хотя сейчас совсем не кажется, что Кенна хочет спать. Она с трудом сглатывает, отгоняя любые мысли об отдыхе, не сводя взгляда с этой бывшей СД-шницы, скорчившейся в углу. От взгляда Кенны я вся дрожу.

— Прошу тебя, — бормочу я, прижимаясь щекой к её плечу.

Я редко прошу её о чем-либо. Кенна сама всегда знает, что нужно делать.

— Хорошо, — отвечает она. — Оставим пока всё, как есть. Пока.

Такое чувство, что она скорее разговаривает сама с собой, чем со мной, но я не обращаю внимания. Мы ложимся на ржавый металлический лежак, который будет нашим местом отдыха в течение следующих нескольких часов, и я сворачиваюсь калачиком в её объятиях. Несмотря на всю сажу, пот и испарения, которые каждый день въедаются в нашу кожу, я обожаю запах Кенны.

На самом деле, это больше, чем её запах. Это вкус, ощущение её тела. Она словно излучает какой-то внутренний огонь. Не представляю, как ей это удаётся. Она высокая и худощавая, с кожей цвета тёмного дерева и глазами, которые искрятся решимостью. Если кто-то и переживёт это безумие, то это точно Кенна. И она всё время говорит мне, что я буду с ней.

По-прежнему не могу понять, что она во мне видит, но она видит. Она приподнимает голову и встречается со мной взглядом.

— Слушай, — говорит она с нежным поцелуем. — Я знаю, что ты в каждом ищешь только хорошее, и я тоже стараюсь... но эта девушка...

Затем начинается новый приступ кашля. Кенна задыхается и отплёвывается, пытаясь глотнуть воздуха. Я пытаюсь удержать её, но она вздрагивает всем телом. Мы немного присаживаемся, и я хлопаю её по спине, чтобы разбилось то, что скопилось у неё в лёгких. Но это помогает лишь отчасти.

— Держи, Кенна, — подходит Лилиана с ломтиком имбиря, который ей удалось стащить с лагерной кухни, где она работает.

Лилиана в нашей берлоге похожа на маму. Она часто приносит нам ломтики хлеба, картофельные очистки или даже немного соли, которые прячет в рукавах, чтобы мы пережили ночь. Кенна пытается пососать имбирь, но кашель становится только сильнее. Я продолжаю растирать ей спину, а Лилиана держит её за руку. Мы обе глубоко дышим ради неё. Я не осмеливаюсь сказать это вслух, но у неё кашель определённо усиливается.

Это длится целую вечность, но, наконец, я чувствую, как дыхание Кенны становится ровным и замедляется.

— Глупая, — говорит она, когда набирает достаточно воздуха, чтобы снова заговорить.

— Ничего не глупая, — говорит Лилиана. — С тобой поступают жестоко.

Она вытирает пот со лба Кенны. Кенна любит Лилиану — они из одного города в Вермонте, и Кенна была лучшей подругой дочери Лилианы. Я чувствую, что их связывают невысказанные печали и понимание.

И всё же я знаю, что Кенна терпеть не может подобного внимания к себе. Ей не хочется чувствовать себя слабой или ущемлённой. Несмотря на то, что этот кашель явно разрывает ей лёгкие, лучшее, что можно сделать, это притвориться, что всё будет хорошо.

Наверное, я научилась притворяться у мамы. Когда Лилиана встаёт и идёт к металлическому лежаку, на котором спит, я думаю о том, насколько Лилиана не похожа на мою маму. Во-первых, мама была по крайней мере на фут выше Лилианы и вся такая острая. Мамины руки всегда были заняты. Не припоминаю, чтобы она когда-нибудь брала меня за руку или вытирала мне лоб. Мама была учёной — расчётливой во всём. Вероятно, у неё в голове сидело уравнение для измерения того, насколько эффективны человеческий контакт или привязанность. И дело было не в том, что она была холодной или сдержанной. Просто в её мозгу происходило много такого, к чему у меня никак не удавалось получить доступ.

Она была блестящей и вдумчивой. Как и папа. Когда я родилась, оба были профессорами Бейрутского арабского университета. Потом папа получил должность специалиста по генетическим исследованиям в Чикагском университете, так что когда мне было всего 3 года, мы переехали в США. Мама любила рассказывать, как