Другая ветвь - Еспер Вун-Сун Страница 59

Сань понял, что ему не разрешат открыть ресторан в Копенгагене, и все равно продолжает обставлять воображаемый зал от стены до стены и, сидя на матрасе в подвальной комнатке на Лилле Страннстреде, обдумывает меню. Он на мгновение закрывает глаза. Кажется, будто короткий сдержанный вздох застрял прямо над тем местом, где ребра сходятся на грудине.

Каждый день он остается в подвальной комнатке, пока Ингеборг на работе в булочной. Сидит на корточках и подбрасывает лучины и веточки в квадратный раскаленный рот маленькой печки, пока на плите греется вода для чая. Курит сигареты и пьет чай, сидя на матрасе; ждет, пока Ингеборг придет домой. Влажность постоянно раздражает горло. Когда глотка слишком распухает, он выходит на улицу и недолго стоит на заднем дворе. Сегодня лучи осеннего солнца едва доходят до окон на третьем этаже, но здесь, в окружении стен, хотя бы не дует так, как на улице. Во дворе растет одно-единственное дерево. У него жесткая серо-коричневая кора с частым узором глубоких морщин и, несмотря на собачий холод, на ветвях еще остались листья.

Сань стоит под деревом на ковре из листьев и курит сигареты. Подбирает упавший листок, принюхивается. Он не подходит для чая, да и не похож на чайные листки: состоит из восьми зазубренных листочков — по четыре с каждой стороны черешка. Сань вертит его в пальцах, рассматривает узор жилок и кончик в форме наконечника стрелы. На ум приходят рисунки отца. Он медленно вращает лист и прислушивается к себе, но не ощущает ни малейшего желания рисовать. Там, где должно быть это желание, — пустота. Писчие принадлежности лежат нетронутыми, но аккуратно упакованными в кожаный футляр в одной из коробок.

Сань пинает листву носками ботинок, пока не начинают проглядывать блестящие черные булыжники. Потом закидывает голову и считает листья на дереве. В окнах, словно бледные рыбы, появляются лица. Дети прижимаются носами к стеклу и неотрывно глазеют на него. Если окно открыто, их тоненькие голоса и смех выскальзывают во двор. Он кивает им, так же как кивает жильцам, идущим к туалету, или женщинам, развешивающим белье на протянутых через двор веревках. Некоторые отвечают кивком, другие нет, но он никогда ни с кем не разговаривает. Его датский недостаточно хорош, чтобы начать разговор, и ему трудно читать выражения лиц датчан. Он выпускает из пальцев листок и возвращается обратно в подвал.

Сань восхищается Ингеборг настолько, что не смог бы выразить это даже на своем родном языке. Он думает о матери, братьях и сестрах. Об отце и старшем брате. Но больше всего он думает об Ингеборг. О том, что она делает вот прямо сейчас. Он представляет ее в булочной. Представляет в трамвае. Представляет, как она идет по улице.

Он сидит на соломенном матрасе, положив подбородок на колени и обхватив руками лодыжки. Огонь в печи потух, и холод выбирается изо всех дыр и щелей, будто радостные мыши, обнаружившие, что кота в комнате нет. Но если не двигаться, то и не заметишь, что комната выстудилась. Сань упражняется в том, чтобы ни о чем не думать. Он хочет быть черепахой на ветке над рекой. Солнцем, которое греет панцирь. Когда по улице проезжает конная повозка, стекло в окне дребезжит, а копыта стучат так, будто кто-то с силой ломится в дверь. Поэтому он не сразу понимает, что на этот раз в дверь действительно кто-то стучит. А потом встает так резко, что в глазах темнеет.

Трое людей, стоящих против света, сливаются в один, похожий на дракона, силуэт. Расправленные крылья — руки женщины, закинутые на плечи мужчин, потому что сама она не в состоянии удержаться на ногах. Первая мысль Саня, что она упала на улице и ушиблась. Он видит, что эти люди хотят войти, и сторонится, уступая дорогу. Когда мужчины тащат женщину по ступенькам вниз, она приподнимает голову и замечает Саня. Открывает рот, и оттуда вырывается долгий звериный вой, от которого кровь холодеет в жилах. Мужчинам удается усадить ее на табурет, и Сань понимает, что это скорее молодая девушка, чем женщина. На ней грязное синеватое платье, облепившее полное тело, лицо расплылось, словно опара, глазки бегают. Один из мужчин — еще совсем мальчик, высокий и худой, у него выступающие передние зубы и безбородое веснушчатое лицо. Сначала Сань предполагает, что девушка и парень помолвлены, но потом что-то подсказывает ему, что это скорее старшая сестра, а лысеющий мужчина — их отец. Грудь парня тяжело вздымается и опадает. Он искоса смотрит на девушку, которую отец пытается успокоить, отводя с ее лба жирные светлые волосы. На мужчинах поношенная одежда из грубой шерсти и деревянные башмаки, оба сжимают в руках кепки. Они молчат, только девушка воет, как раненый зверь, разве что чуть тише.

— Бода, — говорит Сань. — Нужна вода?

Девушка замолкает, но тут же раскрывает беззубый рот и разражается хохотом, словно все это время вела себя так смеха ради. Подвальную комнату быстро заполняет смрад гниения, исходящий от ее тела.

Наконец слово берет отец. Он говорит очень тихо, и его взгляд блуждает между кепкой в руке и точкой где-то на груди Саня, обтянутой халатом. Сань понимает лишь некоторые слова, и когда мужчина замолкает, воцаряется тишина, заполненная ожиданием. Он указывает на дочь, и тут Сань понимает: мужчина хочет, чтобы Сань сделал что-то с девушкой… На мгновение ему приходит в голову, что речь идет о сексе; что его репутация продолжает следовать за ним из Тиволи, принимая все более гротескные формы. Он рассматривает девушку, видит беззубый рот, бегающие туда-сюда глазки на опухшем лице, бескровном и блестящем от пота. Тут до Саня доходит: мужчина просит помочь его дочери. Он хочет, чтобы Сань вылечил ее от болезни, которой она страдает.

— Не доктор, — говорит Сань. — Я не доктор.

Он мотает головой, но мужчина знаками показывает, чтобы Сань коснулся девушки. Он указывает на голову дочери. Сань сам не знает, почему делает то, что делает. Он думает о руках Ингеборг, глядя на свои руки. У нее широкая короткопалая рука. Как у боксера. Саню нравится, как руки Ингеборг обхватывают его — так естественно, так уверенно. Когда Сань прикасается к девушке, та опять начинает визгливо смеяться. Ее лоб под его ладонью горячий и скользкий.

— Пусть регент остается регентом, министр — министром, отец — отцом, а сын — сыном, — громко говорит Сань. — Болезнь — единственная причина для