Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя - Ольга Риви Страница 30

Я разбила яйцо. Оно было синим. Переваренным до состояния резины.

— Приятного аппетита, Марина Владимировна, — съязвил мой внутренний голос.

Я начала ковырять яйцо ложкой, чувствуя себя самой несчастной женщиной на свете. Я, которая создавала эспуму из пармезана и сферы из манго, сижу здесь, в грязи, и давлюсь синим желтком.

Вдруг передо мной на стол опустилась плитка шоколада. Тёмного, дорогого, с содержанием какао 85%. Настоящий бельгийский шоколад.

Я подняла глаза. Миша вытирал жирные руки салфеткой, а другой рукой доставал из своего походного рюкзака стальной термос.

— Держи, — сказал он, откручивая крышку. По кафе поплыл божественный аромат. Чабрец, мята, иван-чай. Настоящий, таёжный сбор. — Я знал, что твоя тонкая душевная организация не выдержит сурового российского беляша.

У меня перехватило дыхание. Он знал, и подумал обо мне заранее. Пока я собирала ножи и документы, он заварил чай и взял шоколад, потому что знал, что я не смогу есть в придорожном кафе.

В этом жесте, промасленной рукой подвинуть мне плитку элитного шоколада посреди гадюшника, было больше любви и заботы, чем во всех букетах роз, которые мне когда-либо дарили.

— Ты… — голос дрогнул. — Ты мой спаситель.

— Я просто знаю своего шефа, — он налил чай в крышку термоса и подвинул мне. — Пей. Это из моих запасов. Травы сам собирал.

Я сделала глоток. Горячая, ароматная жидкость обожгла горло, смывая вкус синего яйца. Я отломила кусочек шоколада. Горькая сладость растаяла на языке.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Миша смотрел на меня, и его глаза, обычно колючие и насмешливые, сейчас были тёплыми, как этот чай.

— Не бойся, Марин, — вдруг сказал он, накрывая мою руку своей ладонью. — Москвы не бойся. Владимира не бойся. Мы прорвёмся.

— Я боюсь не Владимира, — призналась я, глядя на наши руки. Его — большая, с мозолями и шрамами от обморожения, и моя — тонкая, с аккуратным маникюром, который уже начал скалываться. — Я боюсь, что всё это… кончится. Что мы приедем, и сказка про лес закончится.

— Это не сказка, — усмехнулся он. — Это триллер с элементами чёрной комедии. И он только начинается. А я, как ты заметила, живучий. И тебя в обиду не дам.

Он поднёс мою руку к губам. На моих пальцах остался след от шоколада. Он, не сводя с меня глаз, поцеловал мою руку.

— Лебедев, — выдохнула я, чувствуя, как краснеют щёки. — Ты… невозможный.

— Ешь шоколад, Вишенка. Нам нужны эндорфины. Хоть что-то приятное, в круговороте это бреда.

Мы просидели так ещё минут десять. Я пила чай, Миша доедал свои «радиоактивные» беляши, и нам было хорошо.

— Всё, пора, — Миша глянул на часы. — У нас график. Нужно проскочить Лодейное Поле, а до Ленинградской области еще как до Китая пешком.

Мы встали, расплатились, Миша оставил щедрые чаевые, за что официантка даже буркнула «спасибо» и вышли на улицу.

Морозный воздух показался сладким после атмосферы кафе. Я вдохнула полной грудью, направляясь к машине.

Глава 11

Дорога гипнотизировала. Чёрный асфальт, присыпанный реагентами, казался бесконечной лентой, которую кто-то вытягивал из темноты. По бокам стояли огромные ели, укутанные в снежные шубы, сверкающие в свете фар, как в дорогой рождественской рекламе.

Это было красиво, но также и страшно.

Зимняя сказка за окном скрывала реальность, в которой мы оказались беглецами. Я смотрела на спидометр, потом в боковое зеркало. Вроде чисто. Каждая машина, за нами, несла в себе скрытую угрозу. Вдруг нас выследили?

Миша молчал уже час. Я видела, как он то и дело трёт глаза, как тяжелеют его веки. Он был за рулём уже сутки, на одном адреналине и кофе с заправки.

— Миша, — тихо позвала я. — Ты сейчас уснёшь.

— Не усну, — буркнул он, но тут же машина вильнула, зацепив обочину. Гравий дробью ударил по днищу.

Лебедев встряхнул головой, как пёс, вылезший из воды.

— Ладно. Твоя правда. Глаза как песком засыпало. Реакция уже не та. Нужно встать.

— В лесу? — я поёжилась, представив ночёвку в остывающей машине посреди сугробов.

— Нет. В лесу мы замёрзнем. Печка сожрёт весь бензин, а до следующей заправки мы можем и не дотянуть. Вон, смотри, вроде цивилизация.

Впереди, выныривая из метели, замаячила неоновая вывеска. Она мигала ядовито-зелёным и розовым, половина букв не горела, складываясь в сюрреалистическое послание: «МО…ЛЬ…СЯЧА И…ДНА НОЧЬ».

— Мотель «Тысяча и одна ночь», — расшифровал Миша, сбавляя скорость. — Звучит многообещающе.

Здание выглядело как барак, обшитый дешёвым сайдингом, к которому сбоку прилепили башенку, видимо, символизирующую восточный колорит. На парковке стояло несколько фур, занесённых снегом.

— Миша, нет, — простонала я, когда мы свернули к этому архитектурному недоразумению. — Это же притон. Там, наверное, клопы размером с собаку.

— Зато паспорта не просят, — отрезал он, паркуя машину в самом тёмном углу, подальше от фонарей. — В нормальном отеле нас сразу пробьют по базе. А тут всем плевать, кто ты — шеф-повар или сбежавший каторжник. Главное, чтоб платил налом.

Мы вошли внутрь. За стойкой, защищённой мутным оргстеклом, сидела женщина неопределённого возраста.

— Ночевать будем? — спросила она, даже не оторвавшись от кроссворда.

— Будем, — кивнул Миша, доставая мятые купюры. — Нам бы номер по тише.

— По тише на кладбище, — философски заметила она. — У нас все номера одинаковые. Хотя… есть «Люкс». Там иногда телевизор работает.

— Давайте «Люкс», — согласился Миша. — Гулять так гулять.

Она швырнула на стойку ключ с огромным деревянным брелоком в виде куска доски с цифрой.

— Второй этаж, направо до конца. Курить в форточку. Девок не водить.

Миша хмыкнул, забрал ключ и, подхватив наши сумки, пошёл к лестнице.

— Слышала, Вишневская? — шепнул он мне на ухо. — Девок не водить. Так что веди себя прилично.

Я фыркнула, но промолчала. Сил на сарказм не осталось.

Номер «Люкс» оказался комнатой размером со шкаф. Обои в цветочек местами отклеивались, обнажая бетон. На потолке красовалось жёлтое пятно, подозрительно напоминающее карту Австралии. Из мебели была кровать, просиженное кресло и тумбочка, на которой стоял пузатый телевизор из девяностых.

Я включила свет. Лампочка под потолком зажужжала и мигнула, освещая этот шедевр.

Прямо по центру стола,