Пять дней в горах - Лори Лансенс Страница 3

вершина на высоте десяти тысяч футов, отправная точка поперечных горных гряд, сотни миль нетронутой природы, охотничьи угодья индейцев группы Агуа-Кальенте, место обитания снежных баранов, кугуаров, гремучих змей, количество осадков в десять раз больше, чем выпадает в пустыне у ее подножья, проливные дожди весной и осенью, метели зимой. Я никогда прежде не слышал об этом месте, но казалось, что я уже там бывал.

– Тебе стоит забраться на вершину, – сказала мисс Киттл.

– На вид довольно высоко.

– Бо́льшую часть пути можно проехать по канатной дороге, – она открыла книгу и показала фотографию на целую страницу. – Она поднимается почти вертикально. Гляди.

Так и было.

– Канатная дорога поднимает пассажиров от остановки «Пустыня» с климатом Мексики до остановки «Гора» с климатом севера Канады меньше чем за двадцать минут. От пальм к соснам.

– Класс… – выдохнул я.

– Оттуда можно подняться на вершину. Мне удалось только однажды, – призналась она. – Было облачно.

– Жаль.

– Может быть, попробую снова, когда этим летом приеду в Палм-Спрингс навестить отца, – сказала она.

– Попробуйте.

– Может быть, позову с собой тебя и твоего отца. Его ведь Фрэнки зовут? – она покраснела.

«О нет», – подумал я. Фрэнки никогда не ходил в библиотеку, поэтому у меня в голове не укладывалось, где эти двое могли встретиться.

– Верно, Фрэнки, – подтвердил я.

– Ты не знаешь, где в Санта-Софии живет твоя тетя?

– Верди-Вилидж, – ответил я, вспомнив, что рассказывал Фрэнки.

– Звучит знакомо. Кажется, это закрытая территория за воротами.

– Насчет ворот не знаю.

– Обычно в таких местах бывают поля для гольфа.

* * *

В Верди-Вилидж не было поля для гольфа. Или ворот. Или сверкающих бассейнов. Или теннисных кортов. Или декоративных фонтанов. Или асфальтированных дорог, если уж на то пошло. Санта-София была чистым пустынным городком, состоявшим в основном из охраняемых богатых кварталов.

Но позади торговых центров в миссионерском стиле, цветущих бугенвиллей цвета фуксии и разделительных полос из белого заполнителя и цветущих кактусов, за заброшенными железнодорожными путями, тысячи человек жили в квартале трижды перезаложенных разборных домов под названием Верди-Вилидж, размазанном по двум квадратным милям выжженной солнцем голой земли.

Первоначальные алюминиевые трейлеры двойной ширины с двускатными крышами выглядели обшарпанными, но в них хотя бы были электричество и водопровод, в отличие от второго слоя сооружений за ними – передвижных домов, проросших из семян, посеянных фирмами «Эйрстрим», «Коучмен» и «Фор Уиндз»[1]. Еще дальше за ними бродяги соорудили беспорядочную «корочку» хижин и лачуг, укрытие для экономических беженцев, психически больных и байкеров. Местные называли этот район Жестяным городом.

На его опасных улочках росли дети, которые были не по возрасту опытны, но, увы, казалось, всегда учились слишком поздно. В Жестяном городе было чертовски жарко – он поставил большинство рекордов штата по температурам больше сорока. Я все еще чувствую запах немытых тел и дважды пережаренных сосисок, сигаретного дыма и кошачьего дерьма и слышу недовольство, словно пробивающееся по радио сквозь помехи. Но больше всего я чувствую ветер, постоянно дующий через перевал Сан-Горгонио, полирующий землю и питающий заросли ветряков вдоль пустынных дорог.

Эти полосы прямых белых стеблей видны даже с восьми тысяч футов в гору. Потрясающий вид.

День первый

В ночь перед тем, как пойти на пик Ангела, я совсем не спал, но все же провалялся в постели почти до полудня. Наконец я встал, натянул одежду и отыскал теплые шерстяные носки, которые Берд подарил мне за два Рождества до того. Я завязал шнурки походных ботинок – впервые за год – и потянулся за рюкзаком, висевшим на крючке у входной двери. Подумав, я повесил рюкзак на место. Воспоминания об этом моменте потом долго будут преследовать меня. Потому что я решил, что мне больше не нужны ни швейцарский нож, ни консервы, ни вода, ни одеяла, и мне не хотелось, чтобы все это пропало зря.

На станции «Пустыня» я ждал последней, как мне тогда казалось, поездки в гору на канатной дороге и, прислонившись к стене, разглядывал других пассажиров. Трех туристок, с которыми я заблудился в тот осенний день, я не знал, но каждую из них приметил по разным причинам еще до того, как наши судьбы переплелись. Нола, Вонн. Бриджет.

Нола, женщина с проникновенным взглядом голубых глаз и аккуратно уложенными седыми волосами, прошагала мимо меня в алом пончо, и я, помнится, подумал, что это яркое красное пончо, наверное, можно увидеть даже из космоса. На ней были добротные горные ботинки, а на плече висел черный рюкзак. В тонких руках она держала потрепанный путеводитель. Я принял ее за экскурсовода из парка, которые водят короткие походы по широкой долине у подножья остановки «Гора».

Она первой вошла в кабину, которая должна была доставить нас от пустынного кустарника к горным лесным дебрям, и заняла место у окна с видом на пустыню. Одним хочется видеть, куда они едут, другие любят смотреть, где они только что были. Она обернулась и заметила, что я смотрю на нее. Я смущенно отвернулся.

Вонн вошла в кабину следом за группой молодых людей, с которыми, как я предположил, она и путешествовала. До того я видел, как она листала книги по истории американских индейцев в сувенирной лавке. Она была красива: черные волосы и смуглая кожа, острые скулы и полные губы. На ней были штаны цвета хаки и синее полупальто, напоминающее бушлат, а на ногах – ярко-зеленые шлепанцы, при виде которых я заключил, что она вовсе не собиралась в поход.

Мой отец, Фрэнки, говаривал, что существуют два типа людей: те, кто замечает, и те, кого замечают. По его словам, я был из первых, а он – из вторых. Фрэнки описал бы внешность Вонн как экзотическую, как обычно поступают, когда не уверены в национальной принадлежности человека. Я предположил, что девушка принадлежит к смешанной расе – белая и латиноамериканка, или белая и афроамериканка, или латиноамериканка и афроамериканка. Она заняла место у окна, выходившего на пустыню, и отвернулась от спутников.

Бриджет вскочила в кабину за секунду до закрытия дверей и протиснулась в середину. Ее высокий светлый хвостик раскачивался при каждом повороте милой головки. Она была опасно худа, завернута в несколько слоев лайкры, теплая на вид ветровка с флисовой подкладкой была завязана на поясе, а на ногах красовалась пара дорогих на вид беговых кроссовок. Когда она потянулась мимо меня, чтобы ухватиться за поручень, я решил, что обязан подвинуться.

У нее при себе был голубой сетчатый спортивный мешок, в котором я разглядел кошелек, три бутылки воды и три зерновых батончика