Пять дней в горах - Лори Лансенс Страница 2

как она собирается на работу (она была воспитателем в детском саду), пока Фрэнки (предприниматель) спал наверху. Мы разговаривали шепотом, пока она наносила макияж на свое милое личико и сбрызгивала кудряшки лосьоном с лимонным запахом. Прежде чем скрыться за дверью, она оборачивалась с улыбкой, потом прикладывала ладонь к сердцу, показывая, что я всегда остаюсь там, даже когда ее нет.

После ее смерти Фрэнки набил на предплечье ее имя – «Глори» – в виде радуги, выгнувшейся над словом «навсегда». Временами я думал, что было бы честнее, если бы татуировка гласила «Глори когда-то» или «Глори ненадолго», а еще лучше – «Прости, Глори».

Насколько помнится, я никогда не называл Фрэнки иначе чем по имени. Оно постоянно звучало в моих ушах. Обычно его кричали или невнятно бормотали незнакомцы, появлявшиеся и исчезавшие в прокуренном синем доме. Мужчины, хлопавшие дверями и бившие бутылки. Женщины, не умевшие готовить еду, которую я стал бы есть. Дети, которых я никогда не видел за игрой в настольные игры, которые не были моими. Помню, как-то Фрэнки кинул мне пачку жвачки и сказал: «Поделись с сестрами». Я оглянулся и увидел на диване за своей спиной пару рыжих веснушчатых девчонок, которых прежде никогда не встречал.

«Глори навсегда»? Ей было всего двадцать пять, когда она умерла. Фрэнки был старше на добрый десяток лет. Говорят, от матери мне досталась улыбка, но в остальном я – вылитый мой темноволосый отец. Помню, после урока об иммиграции во втором классе я начал расспрашивать Фрэнки о своем происхождении. Он сказал мне, что семья Глори приехала из Англии, когда она была еще совсем ребенком, а ее родители, оба – пожилые врачи, умерли от старости еще до того, как мама окончила педагогический колледж. Фрэнки предполагал, что он не пришелся бы им по нраву. Тогда мне пришло в голову, что, проживи родители Глори немного дольше, меня бы и вовсе не было на свете.

Когда я спросил о нашей семье с его стороны, Фрэнки замялся. Как и я, он был скрытен в том, что касалось его прошлого.

– По отцовской линии мы были Трулино до тысяча девятьсот тридцатых, но потом мой дед решил, что хочет носить более американскую фамилию, и поменял ее на Трули. В семье вышел скандал, и так мы оказались в Мичигане. Со стороны моей матери мы – франко-канадцы и индейцы-кри. Как-то к нам приезжали мои двоюродные братья из Квебека. Смуглые и подтянутые. Крутые. Я пошел в мать. Поэтому я такой скрытный и люблю ходить босиком.

Перед нашим синим домом стояло подгнившее кедровое крыльцо, с которого я мальчишкой прыгал с развевающимся полотенцем за спиной вместо плаща и кричал: «Я – Бэтмен!» или «Я – Супермен!», но, помню, как-то раз я потерял плащ и просто крикнул: «Я – это я!» Фрэнки стукнул ладонью по кухонному столу и заорал в открытое окно: «С таким самомнением тебе прямая дорога в Кливленд, Волф! В Кливленд и обратно!» Подбадривал он меня, издевался или бранил – я так и не понял до сих пор. Отец оставил меня – и всю мою жизнь – в состоянии изумления.

Однажды весной, когда мне было тринадцать, Фрэнки встал из-за кухонного стола.

– Теперь мы должны стать семьей, – объявил он, словно трагическая смерть моей мамы случилась десять дней, а не десять лет назад.

– Какой семьей?

– Мы переезжаем в Калифорнию. Этим летом.

– Ладно.

– Поживем у Крикет, пока не встанем на ноги.

Я никогда до этого не бывал в Калифорнии, и Фрэнки тоже. Я никогда не видел его сестру Крикет (Кэтрин) и даже не знал, что они близки.

Я понял, что Фрэнки влип в Меркьюри в какие-то неприятности: не смог вернуть долг или переспал с чьей-нибудь женой, подружкой, сестрой или матерью. Трудно представить, чтобы женщинам приглянулся безработный вдовец в грязной концертной футболке, но всегда находилось множество симпатичных девушек, готовых водить пальцем вдоль радуги на татуировке Фрэнки «Глори навсегда». «Я просто сочусь феромонами», – сказал он мне однажды, помахивая ладонями возле своих подмышек, словно предлагая мне понюхать.

Мы запланировали отправиться к Крикет в калифорнийскую пустыню в конце июля. Фрэнки был очень уклончив, когда я спросил, что будет с нашим крошечным синим домиком. (Позднее он признался, что проиграл его.) Он сгреб туалетные принадлежности Глори с превратившейся в святыню полочки в ванной – лосьон для волос с запахом лимона, мазь от экземы, непочатую пачку сосудосуживающего препарата против ее весенней аллергии – и выкинул все в мусорное ведро.

– Там, куда мы едем, нам это не понадобится, Волф, – сказал он, и я задумался, а зачем нам все это было нужно здесь.

В детстве я много времени проводил в общественной библиотеке Меркьюри. Фрэнки отправлял меня в читальный зал, рассудив, что это лучше, чем платить няне. Старшим библиотекарем была мисс Киттл, замкнутая брюнетка, которая, как и остальные библиотекари, еле меня выносила. Я не мог их в этом винить. Я воровал пончики с вечеров для престарелых, наводил беспорядок на полках и слишком долго задерживался в мужском туалете. И все же мне нравилась библиотека. Мне нравились книги. И особенно мне нравилась пухленькая мисс Киттл, от которой пахло ягодами.

За несколько недель до того, как мы уехали в пустыню, мисс Киттл удивила меня, окликнув по имени, когда я вошел в библиотеку.

– Волф Трули!

С мисс Киттл что-то было не так – щеки у нее порозовели, губы блестели, а густые темные волосы волнами ниспадали на плечи. Судя по выражению ее лица, она не собиралась меня ругать, что сбивало меня с толку.

– У меня есть кое-что для тебя, Волф, – сказала она.

Прежде мисс Киттл никогда не обращалась ко мне напрямую.

– И что же?

– Слышала, вы переезжаете в Санта-Софию?

Вблизи ее глаза были еще красивее.

– Там живет моя тетя Крикет, – ответил я.

– Я родом оттуда, – сказала мисс Киттл. – Мой отец все еще живет там. Я езжу к нему каждое лето.

– От Калифорнии далеко до Мичигана, – я почувствовал, что краснею.

– Пришлось переехать сюда, чтобы помогать ухаживать за Мим. Я скучаю по пустыне.

– А я буду скучать по зиме.

– А! – она подняла указательный палец, потом потянулась под стойку и достала большую тяжелую книгу. – Тебе не придется скучать по зиме.

– Правда?

– У тебя будет гора, – она протянула мне тяжеленный том. – «Гора среди пустыни».

Едва я увидел фотографию на обложке – снимок гранитного пика в обрамлении сосен, сделанный с вертолета, я понял, что с этой горой связана моя судьба. Подробности прыгали со страниц, словно трехмерное дежавю: