Поминки - Роман Валерьевич Сенчин Страница 2

Вместо того чтобы идти в дом, поесть и потом, может быть, подремать – устал ведь, действительно, перелет четыре часа, смена часовых поясов – или хотя бы переодеться в рабочее, возвращаюсь в огород.

Это уже давно больше чем привычка: приезжая к родителям, делать обход хозяйства, смотреть, как что растет, какая предстоит на ближайшие недели работа. Из городского человека во время этого обхода я превращаюсь в деревенского. А у большинства деревенских главная забота с апреля до октября – огородные посадки. Их нужно спасать от душащих сорняков, поливать, удобрять, иначе ничего не наберешь, не накопаешь. Даже картошка требует заботы.

На нашей улице два дома купили небедные люди из Абакана. Не для постоянного проживания, а под дачи. Автомобили у них отличные – минут сорок, и они здесь.

Поначалу говорили: «Засеем газоном, овощей и на рынке полно». А потом смотришь – изгороди у них современные, европейские, всё видно, – одну грядку соорудили, потом другую, вот мотокультиватор купили, делянку под картошку вскапывают. Кажется, самой земле скучно газон питать…

И все эти годы, приезжая, я первым делом, даже сумки в дом не занеся, направлялся сюда. Раньше вместе с родителями, а потом, когда они стали ходить медленно и тяжело, один. Если приезжал летом, мама обязательно спрашивала: «Что, сильно мы запустили?» Я неизменно отвечал: «Отлично всё, чисто». Но мама сразу определяла, если говорил это не совсем искренне, а так, чтоб их успокоить. «Да что тут отличного… Зарос огород, зарос неприлично».

Ох, разве у родителей зарастал? Вот сейчас – зарос.

Трава по пояс. Как в песне.

Усмехаюсь такой аналогии, замечаю, что усмехнулся. Становится неловко, точно я играю. Наверно, играю, но ничего не могу с собой поделать – часто у меня такое чувство, что за мной наблюдают. И надо играть.

В хороших туфлях, чистых джинсах шагаю в траву, начинаю ее выдергивать.

Не очень-то поддается. Крепкая, с толстыми стеблями, совсем не огородная. Да и не трава это в привычном смысле – не длинные и плоские листья у нее, как, например, у пырея, осоки, а небольшие, напоминающие древесные; скорее, не стебли, а – если дать волю дорасти до зрелости – настоящие стволья. Марь, подсвекольник, желтушник, осот… Их десятки видов, таких сорняков. По ним, как лиана, ползет вьюн, под ними мхом стелется мокрец.

Травяной лес какой-то.

Конечно, любой мало-мальски знакомый с ботаникой может фыркнуть от сравнения с лесом, но пусть сам посмотрит… Недавно я прочитал, что есть регионы, где наблюдается гигантизм трав – они способны вырастать выше двух метров. Нашел карту этих регионов, и один из них как раз здесь – в отрогах Западного Саяна…

А одуванчиков не вижу. Хорошо. В мае я их выкорчевывал лопатой, носил в ведрах на край участка.

Да, одной рукой травины не одолеть. Берусь за стебель обеими. Дергаю… И корни мощные у таких трав, похожие на корни деревьев.

Выдергиваю одну, другую, третью. Оббиваю землю с корней… Нет, так я все двенадцать дней потрачу. На дерганье этой мари и ей подобного сора. Хотя ведь нет, кажется, ни одной по-настоящему сорной травы, каждая чем-нибудь полезна. Одна от головной боли, из другой салат полезный, третья давление понижает, четвертая снимает изжогу…

Впрочем, об этом я уже писал. И не раз. Но как только начинаю бороться с сорняками, злясь на них, вспоминаю. Что полезны. Они ведь не виноваты, что человек выбрал и окультурил другие травы.

Прошлым летом мы купили газонокосилку. Мама настояла. «Не сами, без тебя если, так кого из соседей будем просить, – сказала. – У всех есть, и мы можем позволить».

Четыре года назад мама взялась за обустройство усадьбы. И до этого они с отцом много делали, но в основном старались защитить от разрушения, а тут – строительство, дорогие покупки.

Во-первых, баня.

С девяносто третьего, как переехали сюда, и родители, и сестра моя, и я, и мои дочки, жены мылись в старой, оставшейся от прежних хозяев – крошечной, без предбанника, с железной печкой. Разговоры о том, что надо новую, сначала заводились, а потом перестали. Сестра умерла, я бывал по месяцу летом и по неделе, и то изредка, весной или осенью, часто без семьи. В общем, и этой сполоснуться как-то хватало.

Как моются в ней родители зимой, как вообще переживают зимы – не думал. Вернее, старался не думать.

А весной восемнадцатого мама вдруг решила твердо – надо строить. Отправила меня в соседнее село, в Знаменку, где есть лесопилки, торгуют досками, брусом, и я заказал материал; там же мне порекомендовали строительную бригаду. И через год появилась просторная – парилка, мойка, предбанник размером с приличную комнату – баня. Теперь я и моя нынешняя жена, приезжая сюда, живем в ней, а не во времянке, которая, кажется, старее избы.

(В нашей семье времянку называли биндюжкой. Я долго, так сказать, сторонился этого слова, не вставлял его в свои тексты, считал несибирским, что ли. А потом заглянул в словари – да нет, вполне себе сибирское. Означает «будка», «подсобка». И уже «времянка» кажется мне неточным – какая же она времянка, если стоит и стоит столько десятилетий.)

Еще до бани появились ворота. Железные, удобные вместо просевших деревянных. Когда закончили с баней, мама наняла рабочих, которые сняли шифер с крыши избы и положили металлочерепицу, стены обшили сайдингом, вставили в окна стеклопакеты.

А этой осенью отремонтировали счетчик, обновили часть проводки, деревянный электрический столб заменили бетонным.

Теперь я понимаю, почему она так активно занялась строительством и серьезным ремонтом. Чтобы мне жальче было продавать участок. Одно дело, если всё ветхое и старое, пригодное лишь на дрова, а другое, когда только что поставленное, свежее, во что вложены солидные деньги.

На это была израсходована бо́льшая часть их сбережений. И несколько раз мама в последние месяцы просила меня: «Не продавай, пожалуйста. Пусть так… ладно, пусть лазят, но не продавай. Земля лишней не будет».

Именно – землю ей было жалко терять. Важно было знать, что после ее смерти земля останется нашей. А обшитый дом, новая баня, косилка, это как дополнение – удобства жизни при земле. Двадцати двух сотках.

Последний раз маму отправляла в больницу Лена. Приехала ее навестить в середине января и увидела, что ей совсем худо… Мама обычно храбрилась, особенно в разговорах по телефону. Уже вот встать не могла, замерзала – соцработница Люда топила печку утром и вечером, но разве