Поминки - Роман Валерьевич Сенчин

Роман Сенчин

Поминки

Серия «Новая русская классика»

Художник – Андрей Рыбаков

© Сенчин Р.В.

© ООО «Издательство АСТ».

Поминки

Печка стояла.

В феврале, на другой день после похорон мамы, я увидел эти трещины. Над варочной плитой, под потолком у основания трубы. Замечал и раньше, но они были не такими широкими. А тут – рвали печку.

Каждую осень мама замазывала трещины глиной, забеливала известкой; весной глина и известка отваливались, мама замазывала и забеливала по новой.

Весной земля двигается, весной проседают дома, кренятся сараи. Но февраль – это еще не весна…

Говорят, после смерти человека сделанное им начинает разрушаться. Не всё и не всегда, хотя часто и многое. Будто смерть хочет забрать не только само тело, но и плоды его деятельности. Я не замечал, да и причин замечать не было. До этих месяцев. Теперь появились – в ноябре умер отец, через три месяца, день в день, мама.

Не они строили этот домик, клали печь, но очень много сделано ими. Надолго ли сделанное переживет их?..

И когда отпирал дверь, ожидал увидеть груду кирпичей, лопнувшую чугунную плиту, отлетевшую в сторону заслонку… Вернее, еще когда подъезжали, первым делом нашел взглядом трубу. Труба была на месте. Но она закреплена на чердаке – могла остаться, повиснув, а печка…

Печка стояла. И даже трещины вроде бы не стали шире и длиннее. На них без страха, доверчиво смотрят смешные телята с календаря на торце шкафа.

Да, прошлый, двадцать первый, был годом какого-то Быка. Страшный получился год. Но по сравнению с этим… Этот ни с каким, наверное, не сравним.

– Теперь надо огород посмотреть, – говорю и себе, и Лене, ангелу-хранителю нашей семьи.

Мы знакомы с девяносто пятого. Лена работала в Минусинском театре костюмером, я несколько месяцев вахтером, моя сестра была актрисой. Потом я уволился, сестра умерла… Снова встретились мы с Леной лет десять назад на похоронах Афанасия Артемьевича Шадрина, известного в Красноярском крае писателя, журналиста. Я был с отцом, он тогда уже ослабел, недавно перенес инсульт. И Лена предложила после траурных церемоний отвезти нас в деревню, сюда. Узнав, что я живу далеко, а у родителей нет никого близких, объявила, что берет над ними шефство. Прямо вот так как-то по-комсомольски это сказала. И с тех пор навещала их, часто привозила из города с тяжелыми сумками.

Да, она хранила моих родителей от тоски одиночества, от чувства ненужности, забытости. Но… Но и те ангелы-хранители, настоящие, если они есть, тоже не в силах хранить людей вечно. Никто не бессмертен. И Лене, хоть она бодрится, лихо водит свой «ниссан», уже под семьдесят. Скоро и ей понадобится опека. Хорошо, что у нее рядом дочь, сын…

– Надо посмотреть, – соглашается Лена без охоты.

Она побывала здесь несколько дней назад, проверяла, поспела ли ягода. Написала, что еще не совсем, добавила: огород подзарос. Хм, интересная это приставка «под» в подобном значении. Не устал, а подустал, не закусил, а подзакусил, не зарос, а подзарос. Не совсем, типа…

Выходим во двор. По привычке ожидаю услышать повизгивание Чичи – поиграй, поиграй. Дворняжка наша, седьмая или восьмая с тех пор, как здесь поселились. Но Чичи нет – забрала тетя Тамара, соседка. Спасибо ей. Я уж думал отравить или еще как-то избавиться. Куда ее – просто спустить с цепи и оставить, значит показать, какой я бездушный. Не пришлось…

Отвел тогда, в феврале, за четыре двора отсюда; Чичи бежала радостно, думала, видно, что просто гуляем – я иногда выводил за ограду на цепи вместо поводка. Но в этот раз мы не гуляли – завел к тете Тамаре, прибил цепь к стене сарая. Потом будку отнес, миску… Сейчас на месте будки вылезла трава.

Трава, трава…

Сколько я уже писал о ней – самому тошно. Но как не писать, когда она лезет и лезет, непобедимая, неистребимая. Ничто ее не берет, даже, теперь убедился, химия.

В прошлый приезд, в начале мая, купил на рынке в городе несколько банок «Торнадо», пульверизатор. Развел, опрыскал то, что успело проклюнуться на картофельном поле (понимал, что картошку в этом году не буду сажать), в проходах меж грядок. И вот – никакого эффекта. Зеленая стена. Высокая вообще-то теплица из поликарбоната выглядывает из-за стены лишь верхушкой. Будто не ухаживали за этой землей тридцать лет, не нагибались за каждым сорняком.

Впервые с похорон мамы закипает в горле.

– Да, вот так оно, – голос Лены, – без хозяев моментом дичает.

Примерно те же слова сказал нам, только купившим этот участок, старик Мациевский из дома напротив. Заметил, как мы оглядываем избушку с разбитыми стеклами и сползший с крыши лист шифера, обвалившийся дровяник, упавший забор, и сказал. Было это ровно двадцать девять лет назад. В июне девяносто третьего…

Потом эти слова я вставил в одну из первых своих повестей, а сейчас услышал их вновь.

Некрасиво кряхчу, давя рыдания, достаю сигарету. Ответить Лене нечего. Вздохнуть разве что.

– Ну, поеду я, – говорит Лена так, словно разрешения просит.

– А чай?

– В следующий раз. Отдохни с дороги.

Не настаиваю:

– Да.

Возвращаемся во двор.

– Спасибо, Лена, что привезли. А! – вспоминаю. – Луку возьмите, а то издрябнет.

Мама произносила это слово, теперь вот я.

Лена не отказывается – мы заранее условились, что возьмет. Мама много его нарастила, просушила, я осенью спустил в подпол в плоских ящиках, а весной достал…

Открываю времянку. Сюда в мае перенес лук, чеснок, уцелевшую от мороза и крыс картошку.

– Картошку не предлагаю – почти вся в парше.

Хочу добавить, что надо заменить семенную, в другом месте посадить, а то на этом поле столько лет подряд, но не добавляю. Какая посадка… Всё теперь по-другому…

Лук хороший. Крупный, твердый. Торопливо накладываю в пакет.

– Хватит, – говорит Лена, – достаточно.

– Да куда его… Мне и пары штук хватит. И чесноку вот… Вещи я постараюсь дособрать в ближайшие дни. И позвоню.

Договорились еще весной: я отберу родительскую одежду, какая получше, а Лена отвезет куда-то для малоимущих.

– Хорошо, звони. Ты сильно духом-то не падай. – Лена наверняка слышит в моем голосе что-то, что ее тревожит. – Приезжай, если здесь станет плохо совсем. Одному. Я помню, как это – без родителей…

Киваю. Прощаемся. Белый «ниссанчик» скрывается за углом забора. Так же скрывались скорые прошлой осенью и