Тайны старогастрономовского двора - Андрей Иванович Ревягин Страница 2

Но вот сегодня, почему-то в двенадцать часов ночи, когда у соседей пробили большие напольные часы (именно в «двенадцать часов ночи», – так страшнее) и когда мальчик уже спал, что-то стукнуло в окно… И тут же в форточку влетела чёрная шаль.

Она начала летать и кружить вокруг мальчика, стараясь обхватить и – главное! – задушить его…

Но он не растерялся, включил свет и схватил ножницы.

И когда шаль в очередной раз приблизилась к нему, изловчился и ножницами отрезал у неё один угол.

Шаль «охнула» (то, что шаль говорит, – тоже страшно) и улетела…

Наутро мать пришла с работы злая… и без руки!

(Вот тут особенно поражала внезапная «отрешённость» матери, её непонятная «неразговорчивость» – у тебя не стало руки, а ты не объясняешь почему?)

Вечером она снова ушла на работу. Молча…

И снова в полночь звякнуло окно, разлетелись вдребезги разбитые стёкла (ложась спать, мальчик предусмотрительно закрыл форточку; удивительно, откуда-то возникшие в нём взрослость, смекалка), и в комнату опять влетела чёрная шаль. В этот раз она принялась летать и кружить более настойчиво, более агрессивно, стараясь наконец-то задушить мальчика!

Но он и в этот раз не растерялся (вот оно, оказывается, что – не надо теряться и сникать в любой ситуации, а надо пытаться что-то сделать, что-то предпринять!), он опять схватил ножницы (благо они оказались поблизости; а вот положить их поближе он не додумался вчера – это был ему «большой минус», поскольку он мог не успеть схватить их)…

На этот раз он «отхватил» у шали угол побольше (Вот пионер! Вот молодец! Вот что значит «Будь готов!»)…

Шаль громко вскрикнула и улетела в окно.

Наутро мать пришла домой на костылях, без ноги, ещё более злая и зловещая. Ничего не объясняет, молчит, прячет глаза. И вот это самое страшное!

На третью ночь всё повторилось. Но шаль словно взбесилась! За ней было не поспеть! Она кружит и кружит; и вот, казалось бы, и всё. Но уже из последних сил мальчик сумел всё-таки вонзить ножницы в самую середину шали…

Шаль вздрогнула, зашипела (а вот это шипение – и есть самый-самый страх…) и тихо упала на пол.

И тут же – на месте падения шали – мальчик увидел свою мать. Но она была мертва…»

Пионерский лагерь – это «раскраски» (прелюдия карнавала). Когда смотрящего положенный послеобеденный сон пионера вожатые и старшие пионеры раскрашивают (как могут и как умеют) гуашью или акварельными красками.

А неожиданно проснувшиеся пионеры – как уже раскрашенные, так и ещё не раскрашенные (которым повезло) – начинают докрашивать своих соседей по койкам: кого зубной пастой, а кого и гуталином…).

Пионерский лагерь – это «поимка шпиона» (раз в заезд, ближе к концу).

Дело было так. Через час-полтора после отбоя вдруг, раздавались звуки горна, который играл «Тревогу»…

Лагерь поднимался, везде зажигался свет. И, кое-как одевшись, пионеры выбегали на построение.

Когда более-менее в летних полупотёмках пионеры выстраивались по группам, начальник лагеря «трагическим голосом» объявлял, что на территорию лагеря проник иностранный шпион. Ни больше ни меньше!..

Тут же твёрдо, «командным голосом», посерьёзневшим пионерам отдавался «боевой приказ» по его срочной поимке, захвату и «обезвреживанию»…

И только начальник лагеря успевал поставить задачу, как кто-то из ушлых, бывалых пионеров, пристально вглядываясь вокруг и не менее чутко вслушиваясь, уже верещал на весь лагерь: «Да вот же он!»

А то был уже знакомый нам, но ещё не узнанный, нахлобучивший на голову дурацкую в нашем понимании шляпу-цилиндр (из картона – вроде той, что носил пресловутый «дядя Сэм», которого в те исторические времена постоянно рисовали в «Крокодиле» сидящим на большом мешке с долларами) и одетый в не менее дурацкий длиннополый и большого размера прорезиненный плащ (что его сразу узнать было никак невозможно), наш весёлый баянист (он же днём – физорг).

И он (может, и слегка поддатый для куражу) тут же, резко «вроде спохватившись», громко улюлюкая: «О-ля-ля!..» (в то время, это «о-ля-ля» было ярким и не требующим доказательства «олицетворением всего загнивающего мирового капитализма») и выкрикивая на ломаном «иностранном» языке: «Я… есть… буюду… оч-шень жа-аловаваться на эт-тот… беспредель!.. Я есть – неприкосновень диплома-ат!..», тут же, пикая на манер азбуки Морзе: «Пи-пи-пи… па-па… пи-пи-пи…», будто передавая в свой «центр» донесение по рации, начинал бестолково и путано бегать туда-сюда, смеша гордых и смелых советских пионеров (которым было всё по плечу!

А все гонялись за ним, крича и кидая в него шишками: «Да вот же он!.. Лови его!..»

Скоро «шпиона» всё же отлавливали всем скопом и закрывали («под замок») в его же комнате баяниста-физрука, где он наверняка принимал на грудь ещё грамм 200 за всё это дело, но уже чтобы расслабиться.

А весь лагерь долго ещё в эту ночь был взбудоражен и просто счастлив.

Пионерский лагерь – это «День самоуправления». Когда все должности в лагере на один день занимали пионеры. Заслуженные, надо сказать, пионеры. Активисты. Лично мне за все неоднократные заезды удалось только раз побывать в должности физорга. Но это тоже ничего, я хоть накупался в этот день вволю.

На баяне я не играл, поэтому вечером на танцах играл, как говорится, штатный лагерный баянист. Играл «зажигательно», весь из себя розовый – ну, очень подшофе! – как бы утверждая, что без него никак, ну никак нельзя! Не получится.

Пионерский лагерь – это сам «карнавал». Который проводился в день закрытия, когда и зажигался прощальный костёр (а он бывал высотой и с двухэтажный дом).

На «карнавал» пионеры наряжались и раскрашивались, кто как мог.

Мы с приятелем как-то попробовали нарядиться пиратами-разбойниками. Натолкали в штаны и под рубашки по подушке, поржали над собой, глядя в зеркало, а потом, посмотрев на себя более критически, оставили эту затею, посчитав, что данное решение несколько для нас несерьёзно.

Мы просто-напросто погладили пионерские галстуки, брюки, рубашки (вот, и гладить научились – всё плюс к тому «Будь готов!»), и когда нас спрашивали: «А вы почему не в карнавальном костюме?», небрежно так бросали:

«А наш костюм называется “Отличник учёбы”».

И хотя призов нам за наши карнавальные костюмы не давали, пребывали мы на карнавале в хорошем расположении духа, свысока на всех коллег-пионеров поглядывая на все их дурацкие (в нашем понимании) увёртки и ужимки. И это, в общем-то, мудро было нами осмысленно. Потому что это же очень трудно – играть какую-то роль продолжительное время (того же разбойника). Играть и