Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов Страница 12

Однако все эти истории и все резоны я здесь изложил только по необходимости. Я современный образованный человек, живу в XXI веке. Я знаю правила.

Если ты не врач – никогда не ставь человеку диагноз. Если не учился искусству врачевания семь лет – не пытайся никого лечить, не давай советов. У больного только один путь: к доктору. Спасение больному даёт медицина, а уже потом вера в Бога и в святые чудеса. Так устроен современный мир, в котором я живу.

Лично у меня нет ни одного документального, неопровержимого свидетельства чудесного исцеления тех, кто молился у мощей Иоанна Власатого.

Сам я, разумеется, никого не исцеляю, и вообще, какой-либо особенной святости за собой не чувствую; я мирской человек, заботы мои все мирские.

Я такой же, как все, в таких же штанах, в такой же куртке, как у всех, пройду мимо – вы не заметите. Слабо улыбающийся парень малого роста, неопределённо приятной внешности. Он ни на что не претендует и ничего никому не пытается доказать. Он не пьёт и не курит, и в его машине всегда полный бак. Он никогда ни с кем не спорит. Он в основном помалкивает.

6

Ворошилова не закричала, не подскочила, не убежала.

Выслушав, она снова стала есть, только на меня не смотрела. Нож глухо позвякивал о тарелку. Руки – а я смотрел внимательно – не дрожали.

– Это будет вот как, – сказал я. – В Москве, в институте искусствоведения, мы заменим оригинальные скульптуры на копии. Оригиналы вывезем. Копии вернутся сюда, в Ростовский кремль, а оригиналы мы спрячем и поднимем, они станут живыми, и так мы присоединим к нашему народу ещё семерых братьев. Хищение будет тайным, никто не пострадает. Всё рассчитано, подготовлено до миллиметра, до секунды. Вот, я тебе рассказал, а дальше реагируй как хочешь. Для меня главное – чтоб ты знала.

Я ждал, что она попросит ещё выпить.

Не попросила. Только молчала какое-то время. Наконец произнесла трудно, чуть кашлянув:

– Один из ваших свёл в могилу моего отца. Ограбил его дом, и папа умер от инфаркта… Его звали Антип, он потом пропал без вести…

– Знаю, – ответил я. – Это был тот самый Антип, который восстановил моё тело. Я потом хотел найти его, поблагодарить… Но мне сказали, что он исчез.

– Тогда чего ты ждёшь от меня сейчас?

– Ничего, – твёрдо сказал я, стараясь держать деликатный тон. – Сейчас мне важно, чтобы ты знала правду. Ты приехала сюда, в Ростов, чтобы я тебе сегодня, сейчас рассказал правду. Мы хотим, чтоб ты знала. Мы так решили.

Наконец Ворошилова отодвинула тарелку. Придвинула стакан с чаем, но отодвинула и стакан. Снова молчала; я ждал, не отрывая взгляда.

– Неприятно это, – произнесла она.

И мне показалось, что голос её заскрипел, как скрипит у деревянных, когда они говорят что-то важное, главное.

– Неприятно, – повторила почти уныло. – Я готовила эту выставку. Двенадцать больших работ сделала… Думала, это будет прорыв или хотя бы событие… В смысле – для меня событие… А теперь ты говоришь – “кража”. Я думала, это будет моя выставка, а оказывается, это будет ваша деревянная уголовщина. Очень неприятно это понимать, скажу честно. Нехорошо это, унизительно. Не для вас, для меня. Может, мне вообще не надо тебе это говорить, мы едва знакомы… Но вот, говорю. Что там будет за кража, меня не касается, но по отношению ко мне это всё… Не знаю, как сказать…

– Да не говори ничего, – посоветовал я не слишком уверенно. – Зачем сразу делать выводы? Я признался, ты услышала, ну и хватит пока. Ты в нашем деле не участвуешь. Но мы посчитали нужным информировать тебя, потому что мой народ тебя уважает. Вот и всё. Расклад простой и понятный. Времени полно, дело будет в начале лета, впереди вся зима и вся весна, у тебя будет возможность всё обдумать…

Ворошилова грустно улыбнулась.

– А что тут обдумывать? – спросила она. – Это для меня полгода – большой срок, а для вас это завтра. Вы же почти бессмертные. И если у вас всё решено, то моё мнение ничего не значит.

Я помедлил. Понял, что мне нравится этот разговор. Всё было обставлено правильно, красиво. Я, молодой паренёк двадцати шести лет, держал ответ за весь свой народ. Говорил “мы” и не смущался. И собеседница моя, ещё вчера мне незнакомая, а сегодня почти подруга, слушала, как я высказываюсь от имени всего многотысячного племени истуканов, и смотрела с доверием.

Ощутил себя участником общего громадного исторического хода. За моей спиной замаячили, возникли из ледяной темноты мои родители и учителя, я держал ответ за них за всех; мой тёплый уютный домик был подарен от них от всех; без них, без всех – я ничего из себя не представлял, ничего не значил.

Свеча сильно оплыла. Я пальцами снял нагар.

– Ты мне наврал, – печально сказала гостья.

– Когда?

– Когда сказал, что ты хиппи. Какой же ты хиппи? Ты – вор, преступник. А хиппи – люди мирные, они никому не делают зла.

– Вот я как раз такой и есть. Очень мирный деревянный парень. А вор я – по обязанности. Известные тебе старшины, Авраамий и Анна, готовили меня целенаправленно. В последние годы мы готовились все втроём, а кроме нас, ростовских, ещё другие, которых я в глаза не видел. Сколько наших участвует – я не знаю, но много…

Ворошилова резко подняла ладонь.

– Стоп. Я не хочу знать подробностей. И я, наверное, пойду.

– Конечно, – сразу ответил я.

Ночь уже гудела снаружи, злобно потрескивала. Даже истуканы, равнодушные к холоду, не любят таких ночей.

Ждать надо, просто ждать, утром послабнет.

На втором этаже моего дома гораздо теплее, чем на первом. Тёплый воздух поднимается вверх.

Георгия Ворошилова доела свои овощи, свой хлеб, огладила кофту на груди и ушла к себе. Я слышал, как она ходит, и уловил момент, когда она угомонилась.

Вопреки ожиданиям, мне не стало легче. Хотя Анна обещала.

Не тяни, велела мне Анна, расскажи в первый же день. Она расстроится, напугается, может, даже сразу уедет, хотя не должна: Можайский говорил, она сильная, в отца своего пошла, а отец у неё очень ушлый был дядька, много делов наворотил… Но даже если девка уедет – потом всё равно вернётся. Она уже к нам привязана навсегда. Настоящих людей, которые знают нашу тайну, – их очень мало, но они отборные, слабаков и дураков мы к себе не подпускаем. И если настоящий человек вызнал нашу тайну – он уже к нам прилепляется на всю жизнь. Так устроены живые. Знание тайны превращает