Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 46

Габдулла был безмерно удивлён и взволнован, ведь за три года его семейной жизни это было первое приглашение. Он не мог скрыть своей радости, вскочил и стал шагать по комнате. Мансур был свидетелем, сколь важное значение придаёт он этому пустяковому событию. Насладившись великой победой порознь, Габдулла с Сагадат, чтобы продлить удовольствие, принялись обмениваться впечатлениями. Стали думать, как лучше ответить на приглашение.

Они были бесконечно благодарны жене человека, который, хотя и не входил в число самых уважаемых людей города, но всё же был известным купцом, за то, что она первой отважилась позвать Сагадат на женский праздник демонстрации подарков невесты. Приглашение решено было принять. Сагадат была на последнем месяце беременности, ей нельзя было долго сидеть, долго ходить, рискованно было идти туда, где соберётся очень много женщин, и будет тесно и душно, но даже эти соображения не могли изменить их решения. Приступили к обсуждению неизбежных мелочей. За то, что проявила смелость и пригласила Сагадат, хозяйке постановили преподнести такой подарок, чтобы все обратили на него внимание. Надо было продумать, в чём и как поедет Сагадат. Первое вступление жены в общество Габдулла хотел обставить с роскошью, чтобы она выделялась среди всех, кто там будет. Хотелось утереть нос, отомстить женщинам, которые объявили ему бойкот за то, что взял в жёны Сагадат, а не их дочерей. Он намерен был нарядить Сагадат так, чтобы все они лопнули от зависти. До праздника оставалась неделя, пора было приступать к делу. Тщательно и долго обдумывали, каким будет платье, калфак, какую причёску сделать, потом стали делать покупки, пригласили портниху, заказали калфак, выбрали сапожки.

Настал день праздника. Габдулла велел запрячь пару лошадей, на которых выезжали только по самым торжественным дням, приготовили большие сани. Ахмади, который был и дворником, и кучером, а также использовался в качестве посыльного, нарядили в кучерскую одежду, для сопровождения бике две служанки были одеты в красивые одинаковые наряды. Проделав всё это и дав слугам кучу наставлений, Габдулла приступил к одеванию Сагадат. Поскольку в фигуре её кое-что необходимо было скрыть, он нарядил её в широкий белый шёлковый капот, подпоясал красным турецким кушаком, поверх белых прозрачных чулок натянул изящные белые башмачки, а чтобы рукава, завершавшиеся нежными кружевами, смотрелись ещё красивей, на руки ей надел массивные золотые браслеты. Законченный вид придавало кольцо с бриллиантом на безымянном пальце правой руки. Поверх белого капота повесил лорнет из белой слоновой кости с золотой подвеской в виде змейки, чёрные волосы украсил калфаком из тёмного бархата, расшитым жемчугом, а чтобы он хорошо держался на голове, волосы на макушке велел уложить в виде цветка. Напоследок умастил её тонкими, нежными духами. В длинном белом капоте, слегка прихваченном по талии красным кушаком, в тёмном калфаке Сагадат была необыкновенно хороша! Лорнет, надменно свисавший с шеи на толстой золотой цепочке, тяжёлые браслеты на запястьях придавали Сагадат важный, внушительный вид. Тонкие чулки, изысканные белые туфельки делали её неотразимо изящной. Всё вместе возвеличивало и приумножало её красоту. Чёрные агатовые глаза на белом фоне казались ещё чернее. Её румяное, круглое личико было живее обычного, и длинные ресницы выглядели ещё длиннее и гуще, она казалась выше, чем всегда. Чёрные стриженые волосы, обрамляя розовое личико, придавали ей ещё больше красоты и обаяния. Сагадат смотрела в большое зеркало, чтобы знать, как она выглядит, когда говорит, когда улыбается и запоминала, как лучше это делать. Она поводила глазами, то поднимая их вверх, то спуская, придавала лицу множество всяких выражений, придирчиво наблюдая за собой и прикидывая, какое впечатление может произвести на окружающих та или иная мина. Она видела, что одинаково хороша и когда говорит, и когда молчит, была рада своей красоте, изяществу, изысканности и богатству. Радость, распирающая её изнутри, проявлялась в блеске глаз, в улыбке маленьких красивых губ. Глаза лучились, ямочки на щёчках были очаровательны.

Увидев в зеркале Габдуллу, который исподтишка наблюдал за ней, Сагадат немного смутилась, но тут же рассмеялась над собственным смущением. Глаза их в зеркале встретились и улыбаясь, говорили друг другу очень многое. Потом Габдулла как-то застенчиво подошёл к ней, положил руку ей на талию поверх кушака, снова посмотрел в глаза и прижался губами к её губам. Губы слились в долгом поцелуе. Сагадат снова посмотрела в зеркало, приводя в порядок платье. На этот раз во взгляде её появилось недоумение: что-то было не так, и она стала внимательно оглядывать себя. Сагадат постаралась придать своему лицу прежнее радостное выражение, но в улыбке своей заметила ту же непонятную странность. Она спросила Габдуллу, не замечает ли он в ней перемены. Он тоже видел, что перемена есть, но в чём она, объяснить не мог.

Однако пора было отправляться в гости, служанки уже заждались. Они пошли к двери, только собрались открыть её, как перед ними возник Мансур. Он пожелал взглянуть на Сагадат. Она застыла, как манекен на выставке. Сравнение с манекеном, пришедшее ей в голову, развеселило её. Мансур, видя, что супруги ждут его мнения, воскликнул:

– Великолепно, просто великолепно! Я и не подозревал до сегодняшнего дня, Сагадат, что ты так хороша! Без сомнения, ты сегодня затмишь собой всех татарок Казани! До сих пор мы с вами всегда были вместе, поэтому я хочу, чтобы в твоей победе была и моя доля участия, – сказал он, протягивая ей красную розу. – Вот принёс цветок, который столь же красив, изящен и нежен, как ты. Как и ты, он только-только раскрылся.

Подарок показался Сагадат очень красивым и драгоценным. От души благодаря Мансура, она пожала ему руку.

– А теперь приколи его на грудь, – сказал Мансур.

Сагадат вопросительно посмотрела на Габдуллу.

– Да, да! – одобрил тот.

Она приколола яркий цветок на левую сторону груди. Ей хотелось посмотреть в зеркало, как это выглядит, но она стеснялась Мансура. Делая вид, что поправляет причёску, Сагадат подошла к трюмо. Цветок оказался как нельзя кстати: он придал одежде, лицу совсем иной вид, словно заполнил тот отсутствующий штрих, который смущал её. Она снова с благодарностью подумала о Мансуре. Не умея скрыть своего восторга, обернулась к мужчинам:

– Не правда ли, хорошо?

– Не хорошо, а замечательно! – подтвердил Мансур. – Цветок красиво оттеняет знамение материнства, которое скрывается в твоих глазах, в лице.

«Знамение материнства, – повторила про себя Сагадат. – Это ещё что такое?» И тут до неё дошло: перемена, которую она в себе обнаружила, это и есть то, о чём говорит