Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 45

Холодный ветер отрезвлял Габдуллу, он уже понимал, что с ним случилось. Весь разговор с Сагадат от начала до конца восстановился в памяти. Было очень жаль, что она страдает, он не имел права так поступать с ней. Как мог он ляпнуть такое?! Он вспомнил, что оставил плачущую, беременную жену, хотя во всём виноват был сам. Габдулла зябко поёжился. Всё его тело наполнилось дрожью. Он чувствовал себя преступником. Но тут мысли прервались, потому что лошадь остановилась возле ворот его дома. Не думал Габдулла, что приедет так быстро, казалось, впереди у него ещё долгий путь. Впервые в жизни он пожалел о том, что живёт так близко. Его большой белый дом, залитый лунным светом, с осуждением глядел на него своими окнами и от этого взгляда сердце Габдуллы готово было разорваться на части. Сойдя с лошади, он увидел единственное освещённое окно и подумал: «Может, Сагадат всё ещё плачет там? А может, заболела или умерла? И теперь лежит при свете лампы, вытянувшись на кровати?» Было страшно приблизиться к окну. Оно осветит всё его нутро, думал он, и люди узнают, какой он ужасный преступник. И он не пошёл к воротам, а стал удаляться от дома, бежал, словно преступник с места преступления. Вспомнив собственные слова, сказанные Сагадат, он представил себе, как станет умолять её о прощении, и пошёл назад. Качнулся в сторону ворот, собираясь постучаться, но тут в нос ему ударил какой-то очень знакомый запах. Он сообразил, что это запах пива из его собственного рта. Ему опять стало не по себе. «Вот я неизвестно с кем вытворяю невесть что, пью пиво, а жена болеет по моей вине», – подумал он. Снова стал вышагивать возле дома взад и вперёд. Под ногами скрипел снег, человек, проходивший мимо, подозрительно покосился на него. Это смутило Габдуллу. Взглянул на небо, словно говоря: «На тебя вся надежда, спаси меня!» Полная луна светила ему с вышины. Она грустила оттого, что Габдулла втоптал в грязь святыню – свою семью, и, словно говоря: «Я не люблю тебя, не люблю», спряталась за тучу. И зелёная, как изумруд, звезда возле неё метала в него свои зелёные, как молнии, лучи, хотела наказать за то, что обидел Сагадат. Звёзды поблёскивали, перемигивались, и рассказывали ему о его же преступлении. Под их сердитыми лучами голова Габдуллы виновато склонялась всё ниже и ниже. Он снова пошёл к воротам, долго смотрел на светящееся окно, потом робко постучался. Он не сердился на сторожа за то, что тот мешкал слишком долго, и тихо прошёл мимо, пряча лицо. Поднявшись на крыльцо, позвонил, слушал, как бьётся сердце, и опять его охватил озноб. Дверь открылась. Он, виновато пригнувшись, на цыпочках прошёл через зал в свою комнату, чтобы раздеться, но тут же вышел, чтобы пойти к Сагадат.

В конце большого стола он увидел Сагадат, которая, опершись локтями о стол, кого-то слушала. Напротив сидел Мансур и что-то говорил ей. Неподалёку от них за кипящим самоваром сидела русская учительница. Эта сцена неожиданно разрушила все его планы. Не было сомнений: Мансур рассказывает, что видел его с русской женщиной. Догадка: «Сагадат знает всё!» – пронзила его. Габдулла будто прирос к полу. В смятении уставился на Сагадат. Взгляды их встретились. Взяв себя в руки, он подошёл к столу, поздоровался с Мансуром и учительницей.

Сагадат не спускала с него недовольных глаз. Под её взглядом он снова покраснел и пригнулся. Видя замешательство на лицах Мансура и учительницы, он вышел, сказав, что ему надо раздеться. Габдулле не хотелось видеть этих людей, не хотелось встречаться с ними глазами, но, как бы долго он ни возился с пальто, всё же пришлось вернуться. Он взял чашку, протянутую ему учительницей, и не мог выдавить из себя ни слова, его мутило. Мансур заговорил о газете и вовлёк женщин в разговор. Габдулла потихоньку стал приходить в себя. Теперь он был рад, что Сагадат в комнате не одна. Чтобы оттянуть разговор с ней, хотелось подольше задержать Мансура. Он завёл с ним какой-то разговор, но время было позднее, и гости пошли спать.

Габдулла смотрел на Сагадат. Лицо её было необычайно бледно. Ему показалось, что в глубине её глаз затаилась боль. Это встревожило его, и он забыл всё, что собирался сказать. Видя, что он молчит, Сагадат встала и вышла. Габдулла проводил её глазами. Выждав немного, пошёл к ней и сел рядом. Сердце его учащённо билось. Он долго размышлял, глядя на свободно свесившуюся руку Сагадат, взять её или не брать, потом решился. Рука была холодная, как у покойницы.

– Сагадат, что с тобой?! – испуганно вскричал он.

Голос его выражал столько отчаяния и тревоги за неё, что и говорить ничего не надо было, всё было ясно и так.

Сагадат, очнувшись от сна, удивлённо посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Габдулла, смутившись под её взглядом, поцеловал её в щёку.

– Почему у тебя такие холодные щёки? – хотел он спросить, но не успел: Сагадат вдруг начала кричать:

– Уйди, уйди! Ты пришёл пьяным, ты пьян!

Габдулла опять растерялся. Сагадат кричала ещё что-то, потом расплакалась. Габдулле с большим усилием удалось успокоить её. Много слов было сказано, прежде чем настало примирение. Снова пошли поцелуи, объятия, ласки. Но Габдулла испытывал муки совести, Сагадат же чувствовала себя виноватой оттого, что довела Габдуллу до пьянства. Чувство вины, владевшее обоими, не способствовало их сближению, напротив, лишь охлаждало отношения.

18

Однажды, когда Габдулла, Мансур и Сагадат сидели за столом и, распивая чай, вели неторопливые беседы, вошла служанка с таким лицом, словно ей явилось страшное чудище, и увела Сагадат. Странный вид служанки удивил мужчин, и они с беспокойством стали ждать возвращения Сагадат. Она явилась весёлая, с видом победительницы, держа в руке какую-то бумагу. Глаза её сияли, губы расплылись в улыбке – она спешила обрадовать Габдуллу с Мансуром прекрасной новостью. Горничная, кухарка и сторож довели её до столовой, словно боясь оставить хозяйку наедине со столь невозможной радостью, и стояли в дверях, чтобы узнать, что будет дальше. Их распирало от гордости, что хозяйка их не просто какая-то Сагадат, а Сагадат-бике, которая получила приглашение в хороший дом, где соберётся приличное общество. Нельзя было