Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки Страница 39

Так прошло лето. Вместе с летом ушли в прошлое все переживания, связанные с кончиной Разыи-бике. Молодые супруги, словно рождённые заново, готовили себя для новой жизни. Хотелось скорее вернуться в Казань и начать жить по-новому – так, как они себе это представляли. Молодые супруги были настроены серьёзно взяться за учёбу.

11

Возвращение Габдуллы с Сагадат внесло в жизнь Мансура и его друзей большие перемены. Нескончаемыми своими проблемами, поисками ответов на множество вопросов, которые предлагала жизнь, они занимались теперь не за скрипучим столом в комнатке Мансура, не на его «пляшущих» стульях, не там, где кровать в одно мгновение могла превратиться в груду досок, а в зале дома Габдуллы, где зеркала поднимаются от пола до потолка, где на окнах в горшках цветут розаны, за столом, накрытым белой скатертью. Традиция пить чай из кипящего самовара была сохранена, однако они теперь сидели за столом, уставленным всевозможными лакомствами, от одного вида которых невольно текли слюнки. Если в комнате Мансура головы их затуманивались от дыма и недостатка воздуха, то здесь они хмелели от нескончаемого количества выпитого чая с разнообразным вареньем, и речи их от этого становились цветистыми и многословными. Их убеждения, программы и планы не менялись, однако сознание того, что в их полку прибывает – появился, например, богатый Габдулла, – поднимало настроение, и взгляды на будущее казались более обнадёживающими. В своей правоте у них не было и тени сомнения. Они строили планы на будущее и заранее радовались «победам», хотя взгляды их на жизнь, философия не вписывались ни в одну из существующих ныне философских систем, и при серьёзной критике всё их прекрасное здание могло рассыпаться. Их вера, их великое желание трудиться ради пользы народа, проекты, надёрганные из разных философий и собранные вместе, как кусочки хлеба в суме нищего, на первый взгляд выглядели вполне привлекательно. В головах у них крепко сидела идея служения народу, но что являет собой этот их «народ» на самом деле, они представляли себе весьма туманно. Им даже не приходила в голову мысль выяснить это. Они понятия не имели, что народ очень разнороден, говорили лишь о «служении». И предлагая для этого самого «служения народу» разные пути, часто переходили на крик, неистово спорили, не понимая друг друга. Тем не менее, по многим проблемам они были едины и следовало только предпринять практические действия. Главной среди их программ было наведение порядка в Духовном собрании, которое казалось им тем местом, где на деле можно приносить большую пользу, – решать, например, вопросы, касающиеся просвещения татар России. Дело было лишь за реорганизацией Духовного собрания. Они критиковали всех членов этого учреждения, разбирали их дела до мельчайших подробностей, выдвигали на роль муфтия, кадия таких-то и таких-то людей, заочно решали их судьбу. Они обвиняли Духовное собрание в том, что муллы в аулах никчёмные, что в медресе царит беспорядок, даже в том, что нет татарских школ, виновато было Духовное собрание. Потом переходили на казанских мулл, на их мударрисов, на их медресе, критиковали всех подряд, искали пути реформации. Этому вопросу они придавали решающее значение. Один плохой мударрис медресе, один плохо проведённый урок, считали они, способны причинить огромный вред. Они требовали от людей знаний и умения, которыми не владели сами. Особенно доставалось от них тем мударрисам, которые лишь числились таковыми. Их ругали за бездеятельность, за непозволительную медлительность. Вот такие вопросы искренне мучили их.

Потом переходили к обсуждению новометодных школ – «ысул джадид». Они радовались, что кое-где стали появляться подобные школы. Шакирдов, которые поехали преподавать в них, считали настоящими героями. Они думали так: если по всей России откроются новометодные школы, проблемы у татар кончатся. Таким образом, этим школам придавалось исключительно большое значение. Баев, мулл, поддерживающих новометодные школы, они считали своими людьми, а те, кто был против, входили в разряд врагов. Это были не личные их враги, а недруги всего народа. Этих людей поносили, презирали, смеялись над ним.

На самом деле их уверенность, что всё зависит только от школ, было заблуждением. Они не представляли, какие трудности ждут их впереди. В том, что дела их идут туго, обвиняли тот самый народ, в служении которому видели смысл жизни.

Потом принимались за татарскую литературу. Снова поднимался шум и крик, обсуждали молодых, ещё не оперившихся авторов, думали, какое будущее ждёт их, выясняли, насколько велики их заслуги.

В конце концов все проблемы были сведены к необходимости издавать газеты и журналы, важно было достучаться до народа, который оставался равнодушным к их идеям. И вот тут начиналась, пожалуй, самая большая трудность на их пути, которую решить радикальным путём было невозможно, как бы они ни горячились, как бы ни надсаживали глотки. Они вынуждены были столкнуться с подлинной жизнью татар девятнадцатого и начала двадцатого веков. Тут все их иллюзии улетучивались, философия рассыпалась, все виды на будущее, расцвеченное радужными красками, меркли. И они всё время наталкивались на одну и ту же стену, преодолеть которую не могли.

Иногда, видя безвыходность положения, они всерьёз начинали обсуждать возможности переселения всего татарского народа в Турцию, предлагали даже подкупить каких-то губернаторов, чиновников, но никогда их рассуждения не имели целью найти пути, чтобы как-то приспособиться к российской действительности, улучшить отношения с ней, чтобы жить было удобно не в Турции, а здесь. Они даже в мыслях не допускали, что такое когда-нибудь будет возможно. После бесплодных споров они расходились опечаленные, словно с похорон, подолгу ворочались в постели, мучимые тщетными думами, и, наконец уснув, продолжали маяться во сне, выискивая решения, строя совершенно фантастические планы.

Шумные эти заседания, споры, обсуждения не могли не оказывать влияния на Габдуллу и Сагадат, всё дальше уводя их от привычной жизни. Вместе с молодёжью они задумывались над вопросами, которые выдвигала жизнь. Не думать об этом они уже не могли.

12

Сагадат выросла вдали от общественной жизни. Она понятия не имела о том, что это такое, поэтому разговоры о школах, медресе, муфтиях и муллах вызывали у неё удивление. Вначале она даже не понимала, как всё это важно для молодёжи, которая собиралась у них за самоваром. Она думала про себя: «Может, они сами мечтают стать муллами или муфтиями?», воспринимая их взволнованные речи как стремление к личному благополучию. Однако внимательно слушая их разговоры о проблемах медресе и школ, отмечая восторги, которые они расточали хорошо обучающему мулле, или баю, содержащему медресе, или человеку, открывшему школу, она поняла, что