Измена. Верни мне нас - Елена Валерьева Страница 10

Иногда она выглядит как начало потери.

Но, как и всякий самоуверенный мужчина, я тогда решил, что еще успею.

Какое страшное слово — успею.

И как редко оно сбывается в семейной жизни.

Глава 10. Игорь Как мужчина привыкает к собственному отсутствию

Проблема была не в том, что я сразу перестал замечать Аллу.

Проблема в том, что привыкал к этому постепенно.

Человек вообще ко всему привыкает — к плохому быстрее, чем к хорошему. Особенно если плохое можно назвать временным, необходимым, оправданным большой целью.

Сначала я действительно старался быть везде.

Работа, дом, ребенок, жена, кредит, поставщики, открытие, документы. Я крутился как одержимый и искренне верил, что так и выглядит зрелость: тащить все на себе, не ныть, не жаловаться, обеспечивать, держать удар.

Потом организм начал выбирать, где экономить.

А экономить он почему-то всегда начинает на близости.

Не специально.

Не со зла.

Просто работа кричит громче. Она требует немедленного решения. Она наказывает сразу: убытками, провалом, скандалом, риском. А семья, особенно хорошая семья, терпит дольше. Любящая женщина еще подождет. Маленький ребенок не скажет сложными словами, что ты уже эмоционально исчезаешь. Дом стоит. Ужин на плите. Жена рядом. Все будто бы держится.

И ты начинаешь думать: ну вот, значит, справляюсь.

На самом деле просто привыкаешь к собственному отсутствию как к норме.

Сначала не успел поужинать вместе.

Потом пропустил прогулку.

Потом не заметил, что она плакала в ванной.

Потом забыл, какой шампунь она любит.

Потом перестал спрашивать не из равнодушия, а из усталости.

Потом дома начал молчать, потому что на разговоры не осталось внутренних мышц.

Потом стал раздражаться на сам факт, что кто-то от тебя еще чего-то хочет после шестнадцати часов рабочего ада.

И вот тут в мужчине происходит тихая, очень грязная подмена.

Он начинает считать себя жертвой собственного долга.

Серьезно.

Сидит такой весь замученный, благородный, измотанный, вечно кому-то нужный, и сам себе кажется почти святым: я же для них стараюсь, я же все ради семьи, я же не по клубам шляюсь, а пашу.

В этом месте мужчину хочется встряхнуть и спросить: а кто тебя просил строить семью, в которой тебя никогда нет? Кто просил превращать любовь в финансовый проект? Кто вообще сказал, что деньги автоматически переводятся в близость?

Но тогда я так не думал.

Тогда я считал себя правильным.

Да, срывался. Да, забывал важное. Да, иногда смотрел на Аллу и чувствовал, что не выдержу еще одного разговора о чувствах, потому что у меня сейчас поставка рыбы сорвалась и ресторан реально может потерять деньги. Но внутри у меня все равно была железная легенда о себе: я хороший муж, просто тяжелый период.

Эта легенда и сделала возможным все остальное.

Потому что когда человек считает себя в целом хорошим, ему гораздо легче договориться с совестью насчет частных гадостей.

Ты не подлец. Ты просто устал.

Не предатель. Просто недополучил тепла.

Не трус. Просто не время для тяжелого разговора.

Не изменщик. Просто мужчина, которому нужно почувствовать себя живым.

Все. Дальше можно ехать в гостиницу и продолжать считать себя жертвой обстоятельств.

Сейчас мне от этих мыслей тошно.

Но тогда именно так я и жил.

И самое страшное — я ведь действительно любил Аллу.

Просто в какой-то момент решил, что любовь сама по себе выдержит все то, чего я ей недодаю.

А она не выдержала.

Ничто не выдерживает бесконечного отсутствия без последствий.

Глава 11. Игорь Первая ложь всегда звучит тихо

Я помнил ее день рождения.

Точнее, утром еще помнил.

Даже думал, что успею вырваться пораньше. Заехать за цветами. Купить что-нибудь хорошее. Не формальное, а такое, чтобы порадовать именно ее. Может быть, серьги, на которые она как-то смотрела слишком долго. Или просто забрать ее и уехать куда-нибудь вдвоем хотя бы на пару часов, без звонков, без беготни, без кухни, без проблем.

Утром это казалось возможным.

К вечеру — смешным.

Один поставщик сорвал сроки. У шефа из горячего цеха уволилась половина смены. СЭС устроила внеплановую проверку. У кассиров слетела система. Где-то протекла труба. Кто-то кого-то чуть не ударил на кухне. Клиент устроил скандал из-за вина. Бухгалтерия прислала новые цифры, от которых хотелось сесть прямо на пол и завыть.

К девяти вечера я еще держался на кофе и злости. К полуночи — уже только на злости.

Когда добрался домой, я был не человеком. Набором рефлексов в дорогом пиджаке.

И все равно, когда увидел свечи, стол и ее лицо, во мне что-то оборвалось сразу.

Такие вещи осознаешь мгновенно. До всяких объяснений.

Я забыл.

Не опоздал на праздник.

Не не успел.

Именно забыл.

И дело было не в дате, а в том, что я позволил работе сожрать ту часть себя, которая должна была помнить важное автоматически. Без напоминаний. Без заметок в ежедневнике. Без сигнала на телефоне.

Когда Алла сказала: «Ты изменился, Игорь», я впервые по-настоящему испугался.

Не скандала.

Не обиды.

Потери.

Потому что в ее голосе не было истерики. Только усталое знание. А это самое страшное. Когда женщина уже не хочет победить в ссоре. Она просто фиксирует факт, за которым стоит решение, еще не оформленное словами.

Я тогда извинялся. Пытался объяснить. Клялся, что все наладится. Что это временно. Что сейчас нужно потерпеть. Что я все делаю ради нас.

И ведь это была правда.

Только не вся.

Вторая часть правды заключалась в том, что я уже привык ставить «нас» в список целей, которые осуществятся потом, когда закончатся трудности. А трудности, как назло, не заканчивались никогда.

Алла стала тише.

Это произошло не сразу, но не заметить было невозможно. Она больше не встречала меня в дверях с тем живым лицом, от которого я когда-то забывал все слова. Не спрашивала с азартом, как прошел день. Не спорила. Не требовала внимания. Не обижалась вслух.

Сначала мне показалось, что так даже проще.

Меньше конфликтов. Меньше напряжения. Меньше вины.

Потом я понял, что вместе с конфликтами исчезло и что-то гораздо более важное — ощущение, что я дома нужен не только как источник решения проблем.

Она занималась Кариной, домом, потом постепенно начала возвращаться к работе, становилась красивее, собраннее, холоднее. В ней появилось то, чего раньше не было: самостоятельность, в которой я больше не занимал центрального места.

Я должен был встревожиться.

Но вместо этого почему-то