8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 9

Ничего удивительного, что у нас с мамой был богатый словарный запас. Как иначе — без этого не опишешь все нюансы в нашем мире, все разные цвета, вкусы, запахи и чувства. И к двенадцати я знала уже раза в три больше слов, чем отец: когда он мог сказать только, что хочет есть, я хотела заморить червячка, голодала, изнемогала. Ему не нравилось, что девочка говорит слишком заумно. Каждый раз, услышав незнакомое его уху слово, он с силой давал пощечину маме, и на ее лице расцветал синяк цвета фуксии.

Мама была совершенной женщиной: умной, красивой, изысканной и любящей. Но ей приходилось тяжело расплачиваться за свой единственный крошечный изъян: избыток сочувствия. Я думала, что поэтому она и осталась в браке с узколобым увальнем вроде отца: это все из-за чон — извращенного чувства привязанности, непрошеной жалости. Она была родом из зажиточной семьи. Ее отец был прославленным врачом восточной медицины в Сеуле, и это у него она научилась читать и писать, наслаждаться литературой и гастрономией, подбирать нужные травы для тысяч разных хворей. Но японская оккупация перевернула все с ног на голову: отца обвинили в участии в корейском сопротивлении, и японцы лишили его всего, что он имел. Испугавшись, что потеряет и дочь, он выдал ее за сына крестьянина на севере, подальше от Сеула. Родителей она больше не видела — оба сгинули в тюрьме. А скоро она родила меня.

Жили мы в Хёгури — маленькой крестьянской деревушке близ северных окраин Пхеньяна. Хёгури нисколько не походила на центр Сеула, где мама посещала библиотеки и театры, но она умела во всем находить хорошее. В сезоны тунца или китов отец уходил в море на целые месяцы, и такие периоды безотцовщины — самое счастливое время в моем детстве. Мы с мамой каждый день ходили в Святейшее Сердце[7] — сиротский приют и спичечную фабрику на границе Пхеньяна и Пхёнан-Нам- до. Святейшее Сердце было одним из первых современных зданий на севере. И в нашем плоском поселении из домиков, крытых соломой, та трехэтажная бетонная крепость внушительно высилась надо всем, угловатая и пепельно-серая. Приют основали канадские миссионеры, и мама промышляла у них мелкой работой или уборкой. Но не деньги были главным: там мы с мамой, вместе с сиротами и рабочими, брали уроки английского. Учил нас пастор Арно Пелтье, канадский миссионер родом из Квебека, бегло говоривший по-французски и по-корейски. Когда я увидела его впервые, у меня на несколько секунд перехватило дыхание: это был первый человек с Запада, кого я встретила, первый, чьи глаза не были темно-карими, а волосы — прямыми и черными. На его голове пылало пламя, сворачиваясь в кудри от алого жара. Пастор называл себя кучеряво-рыжим. Несмотря на такой жуткий внешний вид, я полюбила его почти сразу. Он обожал путешествовать и был ходячей энциклопедией, без конца рассказывал что-нибудь о другой стороне глобуса. Я обожала истории из Ветхого Завета, особенно о Ноевом ковчеге и Самсоне, и почти все от Шекспира — его я считала отменным рассказчиком, умевшим сдобрить свои драмы смертью, любовью и коварством, как в «Ромео и Джульетте» или «Отелло». Вот так в обществе чужеземца, носившего костер на голове, в той мрачной башне из серого цемента мы с мамой объехали весь мир.

Кое-кто в деревне нас поносил — якобы, изучая чужой язык, мы продаем души заморским дьяволам. Мама говорила мне не обращать внимания. Говорила, люди не понимают важность языков.

— Слова, милая, это не просто слова. Это намного больше, чем способ объясниться. Сами слова могут влиять на то, как ты мыслишь, а с ними ты можешь влиять на то, как мыслят другие. Слова никогда не действуют в одностороннем порядке.

Хотя я плохо понимала, о чем она говорит, все равно горячо кивала, раздуваясь от гордости. Мамы умнее, чем моя, на свете и быть не могло.

— Представь, милая, что это незаметное оружие. Почему, по-твоему, папе так больно, когда ты говоришь слова, которых он не знает? Теперь понимаешь?

Я кивала, хоть меня и задело слово «больно». Какая ирония: отцу больно, хотя это он только и делает, что наказывает маму? Но спорить не хотелось, поэтому я помалкивала. И дальше ходила на уроки английского: не потому, что считала их важным оружием, а просто потому, что мне нравилось.

Только она одна на всем свете говорила, что есть землю — нормально. Она говорила, у всех свои вкусы, и у кое-кого появляются и необычные.

— Но «необычный» не значит «плохой», дорогая, — добавляла мама, и ее глаза сияли, как два полумесяца.

Я спросила, что еще странного едят люди.

— Пастор Пелтье рассказывал, что во Франции деликатесом считаются улитки! — И мама поморщилась, как ребенок, перед которым ставят тарелку вареной капусты.

— Какая гадость! — прошептала я, прикрывая рот обеими руками и представляя, как эта поблескивающая живая слюна заползает ко мне в живот. Потом захихикала от облегчения, больше не чувствуя себя такой уж странной.

Мама хихикала со мной, потом сказала, что есть землю можно, если это не вредит здоровью, и в конце концов я из этого вырасту — как выросла из детской одежды и капризов.

Но отец был не согласен. У него ко всему был свой подход. И он никогда не нуждался в чужом одобрении.

Ту идею отцу подкинул проклятый портовый грузчик — такой же неотесанный и тупоголовый чернорабочий, как отец. Совершенно мне незнакомый, даже в глаза меня ни разу не видевший.

Отец познакомился с этим дураком, когда его корабль стоял в Пусане, — наверняка они вместе обходили портовые бары и бордели. Оказалось, младшая сестра того грузчика тоже ела землю. Он рассказывал, что начала она с малого в детстве, но со временем уже не могла от этого отказаться и ела горстями каждый день. Дальше — хуже: она стала есть другие странные вещи, например паутину, личинок цикад и даже собственные фекалии, загоняя себя в безумие все больше и больше, после чего потеряла интерес к человеческой одежде и даже к человеческой речи.

Грузчик поведал отцу о средстве, которое сам для своей сестры позволить не смог.

Гут — экзорцизм, обряд, совершаемый шаманом.

Нам с мамой отец ничего не сказал. Мы узнали о его планах, только когда пришел шаман в блестящем шелковом одеянии в ослепительную полоску — красную, желтую и синюю. Отец связал меня заранее, зная,