8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 10

Меня швырнули посреди двора, связанную, как курицу перед тем, как бросить в суп, в круг из десятков горожан, чьи глаза поблескивали от возбуждения в предвкушении зрелища. Я увидела среди них отца — с лицом бесстрастным, неживым, как деревянная нога. Он удерживал маму, заломив ей руки за спину, а она корчилась в его хватке и безмолвно плакала.

Безжалостное полуденное солнце пекло голову, я насквозь пропотела. Трое помощников шамана начали читать нараспев, их голоса воспарили, пронзительные и тяжелые, словно причитания на похоронах; оглушительная какофония гонга, барабана и ивовой флейты рвали мои барабанные перепонки.

Когда музыка затихла, в круг вошел шаман с длинным дрожащим мечом в каждой руке: его заклинания — еще истошней, словно рев рыси, — воспарили над завываниями хора. Он на меня шипел. Он на меня плевался. Он проклинал меня самыми злыми словами, и его притворно детский голос сочился ядом. Я дрожала до самых костей, глаза переполнились жгучими слезами.

Потом подошел отец. Его руки широко раскинулись для объятий, но лицо так и осталось холодным. Я увидела, как в его руке блеснул нож, и он рассек веревки, стягивавшие мои руки и ноги. Стоило мне освободиться, как на меня навалился сокрушительный вес. Я оглянулась и увидела, что это отец прижимает коленями мое туловище и бедра к земле. Он привязал мою правую кисть к правому бедру. Потом вытянул левую над моей головой и положил на землю ладонью к солнцу.

Неспешно подошел шаман. Положил один меч на землю. Вторым размахивал у меня над головой по кругу, словно выписывал в воздухе букву. А лотом кончиком меча вскрыл мне ладонь.

Через марево жары, через вонючий пот и слезы я видела, как из моей порезанной ладони побежала бежевая вязкая жидкость. Ее кислая вонь напоминала рвотную. Я беспомощно наблюдала, как стекают мутные сгустки, пачкая землю, пока все не почернело перед глазами.

Я пришла в себя глухой ночью, в холодной сырости.

Я тут же посмотрела на левую ладонь. Замотанная в слои мешковины, она напоминала самодельную боксерскую перчатку грязно-бордового цвета от липкой крови.

Отец и мама крепко спали. Отец похрапывал, распуская алкогольный перегар. Его рука обвила мамину шею. Мамино лицо распухло, помеченное высохшими дорожками слез.

Я выскользнула во тьму ночи, задыхаясь, хватая воздух ртом, словно рыба на суше. Бежала, пока не оказалась в березовой роще на южной окраине Хёгури — в укрытии для моих личных мечтаний, где благодаря заскорузлым веткам и пышным мшисто-зеленым листьям почва круглый год оставалась влажной и теплой, гостеприимной для мрачной жизни папоротников, грибов и ядовитых трав. Там, знала я, и найдется лучшая, коричневая, как молочный шоколад, земля — настоящее совершенство.

В сумраке рощи я сделала то, чего еще никогда не делала.

Присела, погрузила пальцы в шелковистую почву и сжала в руке. Сунула в рот все, что уместилось в кулак, — далеко не щепоть — и проглотила, даже не распробовав. Я пихала в рот еще, и еще, и еще — пока сердце не подскочило и не вытолкнуло тяжелый узел.

Когда прошли судороги, я приподняла голову, пытаясь сосредоточиться. Увидела извергнутую обратно землю, поблескивающую от моей желчи, от моей едкой ненависти и презрения к чудовищу, с которым у меня не было ничего общего, кроме крови, бежавшей в наших венах. Если рассечь его сердце, в нем будет черным-черно.

Через месяц чудовище покинуло дом — пришел сезон охоты на китов, когда отец жил в море месяцами, далеко от нас. Мы с мамой, вынужденные его провожать, долго стояли у выезда из деревни и махали, пока он оглядывался — словно измеряя нашу покорность по тому, сколько мы оставались на месте.

Глядя, как его спина превращается в грязное пятнышко на горизонте, я впервые в жизни молилась. Молилась канадскому Богу, единственному творцу и хранителю мира, которого пастор Пелтье с жаром восхвалял в своих бесконечных историях: «Пожалуйста, пусть он не вернется. Тогда я вечно буду твоей ученицей».

Начало конца положил язык белого Бога.

Какая ирония — всего лишь слово: одно-единственное слово, состоящее из одного-единственного слога, три считаные буквы.

Но все меняло то, что это были английские буквы.

SEX

Селяне нашли это слово на бетонной опоре моста Хёгу. Это был единственный современный мост в городе — канадцы построили его вместе со спичечной фабрикой; маленький, но им пользовались все, включая крестьян, ходивших с быками к рисовым полям, и детей, спавших под его аркой, прячась от солнцепека.

Первым его увидел маленький мальчик — таинственное слово закопченно-черного цвета, написанное, скорее всего, углем; каждая буква — с него ростом. Потом он показал его друзьям, маме с папой — ему не терпелось узнать, что это значит.

Через несколько дней туда сходила и я. Я узнала форму букв — больших S, Е и X — и сказала остальным детям, что это английский, язык белых. Кем бы ни был автор, он постарался, чтобы слово осталось надолго: буквы получились аккуратные, но, если приглядеться, было видно, что их обводили много раз, отчего они казались скорее закрашенными, чем написанными. Я сомневалась, что это дело рук ребенка. Ни одному ребенку в деревне, кроме меня, не хватило бы ума на такую сложную работу, где требовалось знание иностранного языка.

Я сказала, будто никогда не видела этого слова и не знаю, что оно значит. Не думаю, что это ложь, ведь я правда не помнила его из уроков. Но подсознательно уже разгадала. Чувствовала, что смысл читается по самой уже форме букв: чувственный изгиб S; строгая запрещающая X; Е посередине, словно трезубец, готовый пронзить соседа справа. Для подтверждения догадки я обратилась к маме. К моему удивлению, она отказалась это обсуждать. Так мне в конце концов пришлось заглянуть в словарь английского — подарок пастора Пелтье, который мама прятала в коробке со швейными принадлежностями.

Отказ мамы объяснить, что это значит, потряс меня больше, чем само слово: у нее редко бывали от меня секреты. Только задним умом я разгадала ее замысел: так она меня защищала. Слишком хорошо она знала обычаи мира, в котором мы живем. Хёгури — это место, где само знание грешных слов могло стать грехом, если уж говорить на иностранном языке значило продать душу чужеземному дьяволу.

Никто в деревне как будто об этом не говорил. Но слухи распространились, как бесшумный пожар, воспаляя любопытство и подозрения, желание искать виновных. И к концу