Вертикальный край света - Симон Парко Страница 8

уже не услышу. Понимаешь? Все это оттого, что я отдаю себе отчет: лишь умерев, я живу. Я видел обратную сторону жизни и познал ее ценность. Некоторых это приводит в ужас, а я вот, наоборот, радуюсь. Ведь каждую секунду во мне пылко бьется кровь, само существование трепещет и убегает, словно волна. Отсутствующее, вечно ускользающее присутствие всегда тебя обойдет. Разве ты не чувствуешь? Днем и ночью сердце вселенной в каждой клетке твоего тела. Что оно мне кричит? Оно уговаривает не предаваться долгому слушанию сверчков, не умерять свой пыл, а бежать за целью, скрывающейся там, впереди, поглощать все, что только предложат! Я голоден — ем до тошноты, меня мучает жажда — я пью, пока небо не смешается с землей, я вижу гору — и тут же стремлюсь ее покорить. Хочу танцевать — тогда танцую! Так попляшем же, Соляль, спляшем наше ликование над смертью. Понимаешь? Действительно ли ты понимаешь? Моя радость не стирает трагизм. Мы все умрем — в этом кроется весь абсурд. Моя пляска выражает трагизм смерти, она его впитывает, пожирает и возвышается над ним! Поэтому спляшем, Соляль, спляшем!

И Гаспар плясал. Он танцевал, зарывшись в свою черную бороду, схватив и крепко сжав руку Маши. Они вдвоем — загорелая кожа одного и морщины другой — больше не казались такими разными, разделенными годами: теперь их связывала какая-то таинственная невидимая нить. Едва познакомившись с Гаспаром, Маша признала широту его душ и, капельку безумия и физическую силу, присущую только самым талантливым скалолазам. «Похоже, этому’ хватит духа проявинутъся к Великой дальше остальных, — подумала она в тот день, — а может, и покорить вершину».

V. Мы отправимся в путь со хмеля

Легенды рождаются не в книгах, не в школьных учебниках. Они появляются на свет за потертым столом в глубине слабо освещенной корчмы — в единственном убежище посреди зимы. Там люди пытаются подобрать точные слова, чтобы выразить невозможное. Вместе они плетут фразы, собирают по кусочкам опыт воедино, стремятся найти в нем смысл, выдумывают зачатки другого мира, ткут миф на самой поверхности реальности — миф, который много веков спустя станет сказанием, легендой и войдет в книги и школьные учебники.

Именно вокруг одного из таких столов собрались наши герои, опершись локтями на потемневшую древесину. Выдохшиеся от танцев, разогретые выпивкой, утомленные дневными приключениями, они с жадностью делят рагу из дымящегося котелка. На длинные ломти ржаного хлеба, служащие тарелками, выкладывают кусочки серны в густом соусе из красного вина и лука. Так же алчно они облизывают пальцы и большими глотками заливают трапезу красным вином. Едва только пища уложилась в желудках, они принимаются за рассказы и рождают легенды. Изе пламенно вещает об истории с гейзером:

— Как так получается, что земля взмывает в небо средь бела дня? Что это за место, где снег поднимается вместо того, чтобы падать? Маша, ты там бывала? Можно ли назвать это Пропастью возвышения, Скалой поверженного притяжения, Бельведером припорошенного гейзера?

Маша покачала головой, дав понять, что не знает этого места, Флора попыталась привести некоторые сведения из физики, чтобы немного унять пыл Пастушки. Вик, напротив, очень веселился и, нарочито преувеличивая, добавил, будто прошлым летом видел, как над той же самой скалой ввысь взмыла стая стервятников, унося в когтях ягнят:

— Эй, Флора, а что на это скажет твоя физика?

Только Соляля не хватало, как заметил Гаспар. Он поднял голову, высматривая Юнца в помещении, и увидел его рядом с выстроившимися на полках книгами. Выйдя из-за стола, Шеф тихонько подкрался к нему. Пока все с шумом обсуждали истории, Соляль прятался здесь, застыв перед обманчивой тишиной книг. Затаив дыхание, он разглядывал полку, на которой столпились слова, таящиеся в горном молчании, но, словно по волшебству, таинственным образом воплощающиеся в бумаге и кожаном переплете. В этих краях люди теряют дар речи, так как разглагольствованиям тут не ме сто. Есть только ветер, мороз, недосягаемость вершин, устанавливающих ту самую суровую тишину, безмолвие, в котором можно как-то прожить всю жизнь. Как говорил Гаспар, некоторые лишаются слов: едва достигнув вершины, они в изумлении открывают рот, язык замерзает в мгновение ока, и они погружаются в немоту, от которой могут освободить только книги. Ведь в этих краях речам не место, а когда нет места речам,

мы будем кричать в книгах.

В этих чернильных саркофагах бумага впитала непроизнесенные слова. В этих молчаливых могилах вопят люди гор. Они ревут о невыносимой реальности, об обжигающем холоде, о навалившейся в конце дня усталости, о тревожных бесконечных ночах, о радости при виде покоренной вершины, о счастье в ясную погоду, когда лето просачивается в сердца, луга наливаются зеленью и шепчут цветы, о сильном запахе соломы и овечьего навоза, о ручье, переливающемся из синего в серый, а затем — из желтого в зеленый, о небесно-голубом источнике, петляющем в подсохшем лесу, о звездах, прибитых к куполу гвоздями, о восходящей луне, о воющих волках, об их клыках, о трещащих ледниках, об умирающих друзьях, о мужчинах и женщинах, которых больше нет, о вершинах, где из попутчиков — только гробовая тишина, о молчании солнца, о собаках и о старом стершемся посохе.

Подкравшись к Солялю, Гаспар увидел, что тот закрыл глаза и припал ухом к кожаному корешку книги, словно вслушивался в симфонию. Рассеянно улыбаясь, он словно пытался купаться в звуковых волнах, завитках и перепадах слов, гудящих под обложкой. Юнец подумал, что ему бы тоже понравилось когда-нибудь воплотить в бумаге и коже все, что не удалось выразить до этого. Гораздо больше, чем толкать сани в пронзительный ветер. Он представлял, как под конец своих дней будет сидеть перед старинными похрустывающими листами и покрывать их теми самыми стихами, которые кружатся в голове, словно снежинки. Слово наконец обретет СВОЕ место, какой-то вес в этом мире — хотя бы вес нескольких листков бумаги, обернутых в кожу. Соляль почувствовал присутствие Гаспара, мигом вынырнул из своих размышлений и открыл глаза.

— Соляль, все уже за столом. Присоединишься? Юнец кивнул, улыбнулся, взял одну из книг с полки, пролистал до пятьдесят третьей страницы и показал на какую-то строчку. Гаспар наклонился. Речь шла о Крае света, о первых попытках восхождения, о ледяных коридорах, о провалах, смертях, исчезновениях — о загадке вечно ускользающей от глаз вершины, словно сама материя была «высосана квантовым вихрем», как писал автор. Как это возможно, вопрошал он, что в мире по-прежнему остается такая великая тайна? Более