журнал "ПРОЗА СИБИРИ" № 1995 г. - Павел Васильевич Кузьменко Страница 92

Я лечу. Я чувствую пустоту всем серебристым своим рыбьим животом

я молюсь

интервал этот времени в три часа несжимаем как жидкость

я молюсь

меня хватают встречают везут в больницу: „Он жив, жив"

я молюсь

Его лицо... в стеклянном сплетении капельниц словно стеклянный паук навис над ним...

— Ну вот тоже... приперлась —

я сижу в его доме забившись в диван

день рухнул наш день рожденья я забыла я молюсь

А этот день рожденья мы любим рассматривать в фотографиях. Батин юбилей.

За главным столом сидят „старики". Их только что разместили через равные Интервалы, выверенные расположением приборов. Чопорные костюмы, запечатанные лица, — они ждут первого слова. На столе, как рисованные, нетронутые блюда, непочатые бутылки, строгие бутоны тюльпанов. Торжественная несминаемая белизна скатерти делает картину плоской.

Батя говорит первый тост. Он элегантно сух. Голова в легком поклоне, угол рта иронически сдвинут, — „бросает леща". У него какой-то политический вид, — мы зовем его здесь Президентом.

Длинные столы направо, налево, — мы там сидим пока еще смирные молодые волки, — целая стая моих друзей.

Говорят „генералы", один за другим, тосты остроумны, все смеются.

Вот я стою рядом с Батей, — пьют за нас: „За Рыцаря Природы и его верного Санчо Таньку".

Столы уже потеряли строй; бутылки гуляют; тюльпаны распустили лепестки, — иные задрались, как собачьи уши в бегу; наши мальчишки: Леха, Эдька, Бовин (с виду они уже взрослые мужики) пляшут с учеными дамами. Тамара Алексеевна нарасхват, — „Ах, эта женщина в голубом!"

Групповые портреты: Батя в девичьей компании, вино аж выпрыгнуло из рюмки; другая стайка молодых женщин, Батя явно завирает, они по-женски смеются, полуверя, Ленка делает жест рукой, — знаем, мол...; лица следуют за ним, как подсолнушки...

Дальше одна фотография выдрана, — там он целуется с пышной профессоршей, она нам сразу не понравилась.

Вот Батя приобнял нас с Ленкой, поет, я всей собой повторяю его мимику, Ленка прильнула к нему, но один глаз настороже...

А вот Батя и Игорь Александрович Долгушин сидят в одном кресле и поют друг другу на ушко. Видны их интонации. И лица у них очень похожи. Долгушин еще университетский Батин друг.

А вдалеке мама тихонько подпевает, — она стесняется, когда ее слышно.

..................

Молодые волки входят в раж. Вот Игорь Галкин пьет из ленкиной туфли, потом он будет целовать ей руку, сейчас крепко держит наготове, даже промял... впрочем, его же не было тогда, это уже с другого юбилея; стареющим галопом проносятся фотографии поздних лет: вот пляшем мы с Лехой; мужики читают стихи; Щеглу не дают читать, сбивают; Бовин — то с бородой, то без бороды; опять мы с Лехой (мы с ним всегда пляшем на бис : );... пыль столбом и дым коромыслом.

Медленно оседает он на странный одноликий хоровод, торжественно плывущий вокруг старого пня, в руках они держат свечи, ... сорок четыре, сорок пять... возможно, будет шестьдесят, семьдесят.,.— кто из них наберется духу задуть все до последней?..

10. Школа

Начинать плясать от пня ничуть не хуже, чем от печки. Туго накрутились будничными кольцами на наши отроческие стволы свитки школьных листов. Если их развернуть теперь, в глазах зарябит от частей речи, от десятичных дробей наших познаний. ..Но с них и начинается поступательное движение.

Канун первого сентября. Новенькая форма топорщится всем напоказ проглаженными складками; около зеркала наготове вожделенная ленточка, — завтра мне заплетут первую косичку; в зеркале опробованы гримасы „ума-не-по-годам“, воспитания (— „ты уж, пожалуйста, не дерись для первого дня“) и еще некоторые „ужимки гимназисток", какими они мне представляются по книжкам; портфель, правда, поношенный, ленкин, но его удачно подкрасили тушью на вытертых местах; я предвкушаю...

На завтра мы приведены в школу, десятки первоклассниц.

Я — худая, нескладная, в гусиной коже от волнения, теряю вмиг накрахмаленную несравненность свою, и ленточка моя розовая блекнет среди бантов.

Униформа гасит нашу исключительность, выстраивая в общий парад белых передников:

— Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

Нас разводят по классам.

На первой же перемене происходит смотр социальной принадлежности. Когда платья одинаковы, особенно видно, у кого они шерстяные, у кого — из сатина. Девочки в шелковых фартуках уверенно заняли первые парты; холщевые платья, которым мы по грудь, укрепились у задней стены; мы рассовались посередине. Холщевые платья преподали много полезного, — мы распались по категориям: „очкастые", „косые", „жиро-мясо-комбинат", „жидовки"; одна с забинтованным коленом попала в „костыль — ногу"; „второгодницы" — высший разряд, но попасть в него пока не было возможности; примазаться, — пожалуйста, вступительный взнос: ручка, перочистка, цветной карандаш, потом пойдут завтраки, списывание, другие мелкие услуги; еще можно было подраться, — оголтелых нашлось немного, — мы составили отряд „задрыг".

— Что случилось? — вбежала учительница.

Когда мы с Женькой шли в этот первый школьный день домой, мы вдруг странно заблудились, — все переулки были давно известны до мелочей, но сбились привычные ориентиры;

— „с полки Азбука свалилась".

Наши начальные классы, мало примечательные, сохранили все же пометки несытого еще провинциального времени. Портфели волокли за собой целую систему мешочков: с галошами, с чернилкой-непроливашкой, всегда истекающей; с завтраком — хлеб, иногда с маслом, и ненавистная бутылка молока, заткнутая бумажной пробкой.

Конечно, кое-кто грыз на переменах яблоко, а то и грушу, — мы стоим кругом, напружинив четвереньки, но не бросаемся растерзать, — еда освящена табу, а только скулим:

— Да-ай откусить...

— Мне мама не разрешает, вот Нине дам... — (четверогоднице). В школе не хватало места, и классы на время переводили в другие школы, деревянные, с круглыми голландскими печками, — мы помогали уборщицам их топить, у иных был большой опыт. К печке ставили наказанных, называлось, — „отправить в Нидерланды", там шла замечательно насыщенная запечная жизнь. По коридорам „домашняя" директорша шаркала шлепанцами, за ней шлейфом тащился запах керосина, жареного лука, кислых щей.

На уроках физкультуры из нас монтировали „пирамиды". Мы, как неправильные дроби с перегруженным числителем, опрокидывались на счет „три!", взметнув кверху синюшные ноги, широченные шаровары стекали нам на голову, из-под них мы надсадно выкликали слова благодарности и клятвы.

................

Основу же слоя составляли обычные школярские ощущения, сквозь которые едва ли пробивались картофельные ростки мыслей.

У доски: холодноватое одиночество в пристальном фокусе очужевшего вдруг множества глаз; сохнущие неуправляемые губы произвольно ползают

вокруг рта, отвечающего неожиданно звонко;