журнал "ПРОЗА СИБИРИ" № 1995 г. - Павел Васильевич Кузьменко Страница 91

Вовсе не значит, что она разбирается во всех наших вопросах и выкладках. Она просто любит нас.

Всех подряд? Тоже нет.

Это я влюблена во всех без оглядки и выбора. Теперь только я могу ее глазами увидеть себя, мчащуюся с идиотической щенячьей улыбкой, заломив уши до глухоты, за каждым, кто поманит, или от кого пахнет вкусненьким. Я цепляю за полы и заглядываю в глаза, опережая готовным пониманием, а пинок зализываю счастливым языком, — это я не оказалась достаточно хороша, чтобы меня полюбили. Я тащу в дом встречных и поперек-идущих, — как же? — раз наш дом широк, ты же сама меня научила, принимай, может быть им нужно...

Во мне теперь болит ее сердце, а точного глазомера я так и не обрела.

Мы ссорились. Иногда она была права, иногда я. О моей „всеядности" долгий разговор. Но об этом в следующий раз.

Мама умела принять, но умела и отпустить. Терпимость ее была выше обычных мерок.

Мы любим до оскомины метафору — Мать-Земля: накормит — укроет — погребет.

Но редко говорим о Силе Притяжения.

Конечно, падают на ту же землю, и припадают, и кривые мы на ней, и убогие,

но Земля гордится стройным ростом своих детей, — будь ты дерево или трава.

Дар же притяжения распространяется далеко за границы самого тела.

А если вернуться к нашему дому, то можно было бы сказать так: иногда люди живут в доме, иные мнят его крепостью, но есть случаи, когда дом разрастается вокруг человека, выходя за пределы стен и за пределы его жизни.

До сих пор в наш дом приходят письма от старинных маминых друзей, многих из них я никогда не видела. На письма отвечаю.

9. Вокруг пня

Дом, в котором родилась, я так и не нашла тогда в Томске. Позже мне показала его сестра. Я привела ее на высокий берег, чтобы вместе увидеть „срез пня“. Но район тот изменился, новые дома сбили иллюзию. Дался мне этот пень. Как же, — годовые кольца дерева бытия... Вот бы сделать такой срез, скажем, по дням рождения... — есть ведь такой особый, сквозной через всю жизнь день...

Я сейчас раскину скатерть на своем пне и устрою застолье. Приглашаю.

Там, давно, в нечеткой сердцевине...

я уже знаю, что должен настать такой „удивительный день". Мне несколько лет. Конечно, и раньше его отмечали, но в памяти не осело, и название не носит акцентов. Накал же растет.

Мама отметила день в календаре. Перед сном я бегу оторвать листок, и оставшиеся — уже входят в наглядное соответствие с пальцами: четыре, три, два, один, Это будет Завтра!

Я таращу глаза в темноту.

Потом сразу вспыхивает утренний свет. На стуле передо мной Девочка! Кукла! — пупсики их тогда звали, о них только мечтали.

Я узнаю на ней платье из маминой кофточки. Руки у ней подвижные, тянутся ко мне, — Руфа! Руфочка! Руфина!

Я угадываю в ней мамино имя.

Потом весь день — в каком-то цветном дурмане, словно смотришь на солнце через обсосанный леденец. Язык и скулы сводит, и полон рот слюнявых осколков чрезмерного крика, смеха, обжорства, невыговариваемого сладковатого слова „целлулоидовая", когда грызешь кукольную пятку.

Еще этот смутно-торжественный момент, когда я пучу щеки, чтобы дуть на елочные свечки в праздничном морковном пироге. А Женька взяла и дунула. И они разом погасли все. Нас разнимают и, конечно, зажигают снова. И снова я пучусь, а Женька не выдерживает и дует.

Я спускаю весь запас значительности своей в рев. Мама укладывает меня спать, наспех подвязывая кукле руки, но они мотаются на вытянутой резинке в бессильном отчаянии всего этого странного дня, который выставился среди других моей одинокой нескладной особенностью.

Дальше дни рождения пойдут равномерным праздником, все больше у нас дома, раза три-четыре во Фрунзе. У нас с Батей общий день рожденья...

...там еще как-то газ отключили, и мы бегали во двор дожаривать индюшку на костре... Несколько раз праздновали в нашем студенческом общежитии, в Городке.

Конец апреля тогда был теплый. Общежитие распахнуто, даже не дверьми — окнами, просто распахнутое. Коридоры — разлетись! Орем из комнаты в комнату, с этажа на этаж, из дома на улицу, — стены не делят. Воздух! Мы вьемся в солнечной пыли, как мошкара. Снуем, носимся, прыгаем в классики, играем в ножички, в пристенок, валяем дурака.

Праздновать начинаем днем. В комнате выстраиваем стол, вот он уже вытянулся в коридор, нам тесно, сколько нас? — моих гостей... — шестьдесят? семьдесят? мы — все. Это праздник восторга и молодости, он выносит нас на улицу, на поляну перед общежитием, словно избыток выплеснулся через край.

Под звездами уже, у костра Идка поет во всю глотку, — и глотка хороша, и песня до Новосибирска. Горб выходит из леса с охапкой дров, сейчас он ссыплет мне с зубов „цыганочку", и я пойду метаться, выплясывая, точно заяц в свете фар. Фица в рыжем отблеске огня встала как сосна, заломив сучья над кудлатой головой,

стелет басом по округе утренний туман...

А мы лежим на земле, ворожа глазами тлеющие угли, сами яркие и безымянные...

Со временем мы начинаем считать свой день священным. Конечно, иронически, конечно, в нешироком кругу. Смеясь, мы все же акцентируем на „тридцати трех" (причем, Илью Муромца, хоть и он во столько же... мы опускаем за малостью), на „тридцати семи", на „тридцати девяти"...

Мы привыкаем к выспренным тостам, даже в наши едкие заздравные стихи вкрадывается „значение". Но вот мы узнаем, что в свой день рожденья мы особенно уязвимы.

Мы с мамой стоим над кухонным столом, — у нее еще руки в тесте, я соображаю, как обойтись без яиц, без сметаны, да и мяса будет мало, и овощей, и деньги все у него... Мы растерянно смотрим друг на друга. Как там в „узбекской" шутке? — „мяса нету — казан есть, риса нету — ..." ‘

Мой муж пошел за продуктами и не вернулся, вчера, сегодня, еще неделю он будет пить с моими друзьями...

В этот день я впервые отказала гостям. Мы с мамой взяли и убежали из дома.

Я лечу во Фрунзе. У Бати инфаркт. Сегодня утром он выписался из больницы и пришел домой. Он сказал себе быть дома в день рожденья. Он пришел домой, и его