Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд Страница 64

Оливия спустилась с веранды и неожиданно для себя пошла под кронами деревьев в сторону лугов и моря. Последняя ночь августа выдалась жаркой и ясной, разве что над пастбищами в низине повисла легкая бело-голубая дымка. Прежде она бы ни за что не осмелилась идти в одиночестве по пустынным полям и темным аллеям, но сегодня они манили спокойствием и умиротворением, возможно, потому, что она знала: ей не встретить там ничего ужаснее откровений Джона Пентланда. Как когда-то в июне, Оливия с особой остротой чувствовала захватывающую дух прелесть ночи, бархатистость теней вдоль кустарника и канав, бриллиантовый блеск звезд, далекую белую полосу пенного прибоя и насыщенный аромат пастбищ и болотистых солончаков.

Ей наконец удалось унять волнение, и теперь она старалась привести в порядок хаос, овладевший ее душой и телом. Женщине казалось, будто вся ее жизнь превратилась в безнадежную путаницу и неразбериху. Каким-то образом, неясным ей самой, она ощутила, что старик обманул ее, с легкостью заставив подчиниться своей воле и целиком переменить планы на будущее. Она всегда знала, насколько он силен и на свой лад непобедим, но до сегодняшнего вечера не испытывала всей мощи его власти… не понимала, насколько он бескомпромиссен и даже нещепетилен в выборе средств, ведь он не погнушался ничем, сыграв на эмоциях и воспоминаниях… ради достижения собственной цели. При этом он не вышел на открытый бой, а предпочел более тонкие приемы. Она сама не заметила, как он ее покорил, взяв в помощники темную силу, способную превратить их всех – даже детей Савины Дальгедо и Тоби Кейна – в «Пентландов».

С горечью размышляя о том, что только что случилось, Оливия пришла к выводу, что его сила опирается на его добродетель, его праведность. Кто-то, пожалуй, мог бы сказать – и при этом искренне поверить в свои слова, как верится в ежедневный восход солнца, – что вся жизнь Джона Пентланда представляет из себя глупую трагедию, фантастическое донкихотство, направленное на достижение сурового и категоричного идеала истинного Пентланда; и все же… все же вряд ли старик давал повод усомниться в своей правоте, несущей оттенок героизма: ведь нельзя не уважать столь непоколебимую силу. Он разрушил собственное счастье и заставил бедную миссис Соумс искать забвения в лекарственной нирване, однако он так и остался для нее центром мира: она жила лишь ради него одного. Кодекс Джона Пентланда был суров, жесток, бесчеловечен и требовал постоянных жертв… «И он пожертвовал не только собой, но и мной, – подумала Оливия. – Но я не собираюсь быть жертвой. Я сбегу!»

Лишь теперь, спустя годы, ей начал постепенно открываться секрет его неумолимой власти над людьми, его силы, которой никто не мог противостоять. Секрет этот был чрезвычайно прост: Джон Пентланд верил, верил так, как верили первые пуритане, страстно и не считаясь ни с чем.

Кроме свекра, Оливию никто не удерживал здесь. Ни один из них не имел над ней власти: ни Энсон, ни тетя Кэсси, ни Сабина, ни епископ Смоллвуд. Никто не играл никакой роли в ее жизни. Они не имели для нее ни малейшего значения. Она их не боялась, и сейчас они казались ей жалкими и суматошными.

Но у Джона Пентланда была вера. В этом и заключалось основное различие между ними.

Бредя почти на ощупь и то и дело спотыкаясь, Оливия в конце концов оказалась у моста, соединяющего вязовую аллею с дорогой, что вела к расположенному за рекой Брук-Коттеджу. Оливию с детства странным образом завораживала вода, будь то река или озеро… больше всего ее зачаровывало открытое море; она всегда тянулась к воде, как железо притягивается к магниту; вот и теперь, поднявшись на мост, она застыла у каменного парапета и неотрывно глядела в зеркальную гладь внизу, где отражались кусты боярышника, растущего у самой кромки. Вода казалась черной, а на ее поверхности чуть колыхались яркие алмазы звезд. К сильному запаху коров примешивался призрачный аромат последних белых кувшинок, увядающих у берегов.

И пока Оливия стояла там, омытая тишиной безлюдной тьмы, она начала понемногу понимать, что именно произошло между ней и стариком в пропахшей виски и седельным мылом библиотеке. Трагедия всей жизни Джона Пентланда являлась порождением глупости, невежества и лицемерия окружавших его людей; и да, он, вне сомнения, был потомком того самого Тоби Кейна, что писал дикие страстные письма, прославляющие плоть; однако же Джон Пентланд стал добровольным узником жуткой тюрьмы – внушенного ему кодекса, в который он имел несчастье уверовать. Оливию больше не удивляло его желание сбежать от действительности, заперевшись в библиотеке и напившись там до беспамятства. Он оказался в ловушке меж двух могущественных сил. Он считал себя Пентландом, тогда как в его душе горел тот же огонь, что в письмах Тоби Кейна и в чувственном взгляде, запечатленном на портрете Савины Пентланд. У Оливии не выходили из головы его слова: «Я никогда не изменял ей, ни разу за все годы, прошедшие после нашей брачной ночи… Мне нужно, чтобы это знала ты… Ведь я люблю только вас с миссис Соумс, а она давно все знает».

Оливии подумалось, насколько же ужасна и порочна была такая его верность.

А еще она поняла, что во время их разговора она ни на миг не забывала о Майкле. Как будто они со свекром обсуждали исключительно О'Хару и ее саму. Старик раз десять затронул эту тему – косвенно, но вполне определенно. Тетя Кэсси наверняка в подробностях выведала у мисс Пиви, что именно произошло, когда та ходила за кошачьей мятой, и передала все своему брату Джону. Правда мисс Пиви не видела ничего конкретного, способного вызвать настоящие подозрения, но все же Оливии начало казаться, что в их беседе свекор не раз намекал на ее тайну – словами, интонациями, взглядами. А под конец он вообще сделался едва ли не жестоким: со сверхъестественной прозорливостью указал на то единственное, что марало ее любовь к Майклу, как бы невзначай заметив: «И все же следует быть с ним поосторожнее. Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз. Они обычно лишь о себе думают».

И тут ей в голову пришла самая невероятная из мыслей… мысль о том, что весь их разговор, даже болезненное, трагическое признание, сделанное с таким героическим надрывом, был направлен исключительно на нее. Старик приложил все усилия для этого: выбрался из скрывающего его панциря, укротил свою свирепую гордость – только бы заставить