Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд Страница 60

Оливия действительно нашла его там: он по обыкновению сидел за большим деревянным столом – опрятный, в безупречно белой сорочке, – но выглядел при этом дряхлым и изможденным; из-под темного загара проступила бледность, отчего морщинистое лицо приобрело желтоватый оттенок. Джон Пентланд привык делать вид, будто ничего особенного не произошло и он просто отлучался на пару дней, а теперь намерен послушать новости, скопившиеся за время его отсутствия.

Подняв глаза на невестку, старик серьезно сказал:

– Оливия, я хотел с тобой поговорить. Ты же сейчас свободна, да? Я тебя не отвлекаю?

– Нет, – ответила она. – Я не занята… К Сибилле пришли Жан с Терезой… Вот и все.

– Сибилла, – повторил он. – Сибилла… Она теперь такая счастливая, правда?

Оливия кивнула и смогла заставить себя ласково и понимающе улыбнуться, а он добавил:

– Что ж, не надо мешать ее радости. Нельзя допустить, чтобы кто-то навредил ей.

Глаза Оливии потеплели.

– Нет, нельзя, – откликнулась она. – Сибилла умная девочка… Она знает, что ей нужно от жизни, вот и весь ее секрет. Многие не знают, а потом становится слишком поздно.

Последовала пауза – красноречивая, полная недосказанного; Оливия немного разволновалась.

– Я хотел поговорить с тобой… – Старик замешкался, и она увидела, как лежащие у него на коленях руки сжались в кулаки, настолько сильно, что под коричневой кожей проступили светлые костяшки. – Я о многом хотел поговорить с тобой. – Он явно нервничал. – Во-первых, о моем завещании.

Джон Пентланд открыл ящик стола, вынул пачку бумаг и, прежде чем вновь заговорить, аккуратно разложил их по стопкам. Движения его казались медленными и усталыми.

– Я кое-что изменил в нем, и ты должна знать, что именно… Там пара-тройка пунктов. – Он посмотрел на Оливию из-под суровых мохнатых бровей. – Знаешь, я ведь долго не протяну. У меня нет никакого резона рассчитывать на то, что я буду жить вечно, и я хочу оставить дела в полном порядке, как это у нас заведено.

Оливия сидела и молчала; этот разговор неожиданно ранил ее. С каждым произнесенным словом вокруг нее будто росла стена, через которую не пробиться, а старик все говорил и говорил с мучительным спокойствием, пребывая в уверенности, что его воле, как при жизни, станут подчиняться и после его смерти.

– Начну с того, что вы будете очень богаты… очень богаты… У нас больше шести миллионов долларов. Это хорошие деньги, Оливия… и они не в карты выиграны, а скоплены и приумножены благодаря нашей осмотрительности. Семьдесят пять лет в семье соблюдалось незыблемое правило жить на доходы от доходов. Мы его не нарушали и в конце концов разбогатели… сильно разбогатели.

Он говорил, тревожно перебирая пальцами документы и вновь и вновь распределяя их по аккуратным стопкам, складывая и перекладывая.

– Оливия, тебе известно, что деньги вложены таким образом, чтобы основной капитал был неприкосновенен. Его нельзя просто потратить. Часть его смогут изъять лишь внуки Сибиллы, но и это лишь в случае, если ты допустишь подобную оплошность в своем завещании.

Оливия удивленно посмотрела на свекра:

– А почему в моем? Какое отношение я имею ко всему этому?

– Сейчас объясню, милая… Дело в том, что контролировать состояние будешь ты.

Оливия всей душой восстала против услышанного: она не желала ничего подобного! Ей захотелось схватить бумаги и сжечь их… порвать на клочки… выбросить в окошко.

– Нет! – сказала она. – Зачем поручать это мне? Я и сама отнюдь не бедна. Я не хочу! Я же не одна из Пентландов… Это не мои деньги. Что мне до них?! – Она пыталась сдерживаться, но голос ее предательски дрожал от яростного возмущения.

Мохнатые брови удивленно приподнялись.

– А кому я все оставлю, если не тебе? – спросил старик.

Она секунду поколебалась и выпалила:

– Кому? Энсону… Энсону, наверное.

– Ты серьезно так думаешь?

– Это его деньги… Деньги Пентландов… не мои. У меня хватает своих денег, у меня их даже больше, чем мне нужно.

– Они твои, Оливия… – Он строго посмотрел на невестку. – В тебе куда больше от Пентландов, чем в нем, если не считать крови… и фамилии. В тебе больше от Пентландов, чем в любом из нашего рода. Это твои деньги по праву, что бы ты там ни решила.

«Энсон тоже не Пентланд, как и вы сами», – подумала Оливия.

– На тебя можно положиться, тебя уважают, ты человек чести, Оливия. Ты сильная. Когда я умру, ты станешь главой семьи… Хотя, разумеется, ты и без меня это знаешь… давно знаешь.

«Я же гадкое задумала, – промелькнуло в голове у Оливии, – я та, что собирается предать всех вас… Вот какова я на самом деле!»

– Если оставить состояние Энсону, он его пустит по ветру, увлекшись дурацкими идеями. Он не имеет ни малейшего представления о бизнесе… У Энсона не все в порядке с головой… Этот чудак раздаст все деньги миссионерам да своим странным комитетам… обществам по засовыванию носа в чужие дела. Не для того мы копили наш капитал. Нет, я не позволю транжирить деньги Пентландов…

– А я? – спросила Оливия. – Откуда вам знать, что я сотворю с этими деньгами?

Старик ласково улыбнулся:

– Все я знаю, милая моя Оливия, потому что знаю тебя… С тобой они будут в полной безопасности… Ты главный Пентланд в семействе. Когда ты только появилась тут, ты такой не была, но годы тебя изменили. В тебе живет великая традиция Пентландов… ты словно сошла с портрета в нашей галерее. И ты сейчас одна такая… пока Сибилла не повзрослеет. Она ведь ребенок… пока еще.

Оливия молчала; в голове у нее роились холодные, недовольные мысли. Значит, принадлежность к Пентландам не определяется кровью: это просто идея, нет – даже идеал. Оливия думала в отчаянии: «Я не Пентланд. Я живая. Я – это я. Пустота не поглотила меня. Не могла я так перемениться за годы здесь. Я не стала одной из Пентландов». Но она слишком любила старика, чтобы открыто заявить такое. Поэтому сказала лишь:

– Откуда вам знать, каким образом я распоряжусь деньгами? Почему вы уверены, что я их не растранжирю… или… или вообще не сбегу, прихватив все, что удастся собрать? И никто не сумеет мне помешать. Никто!

Но Джон Пентланд лишь повторил то, что сказал ранее, только на этот раз медленнее, чтобы она поняла суть:

– Я знаю, что ты сделаешь с капиталом, Оливия, потому что я прекрасно знаю тебя, солнышко: ты никогда не поступишь глупо или постыдно – я в этом не сомневаюсь и потому полностью тебе доверяю.

Оливия ничего не ответила, и свекор спросил:

– Так