Прогулки - Генри Дэвид Торо Страница 6

эти места. Абсолютно новая перспектива – великая радость, и она по-прежнему ждет меня в любой день. Два-три часа пути перенесут меня в края до того незнакомые, что лучшего и не пожелать. Порой одна-единственная ферма, на которой я не бывал, ничем не хуже владений короля Дагомеи. Свойства пейзажа в радиусе десяти миль – или в пределах дневной прогулки – и век человеческий, равный семидесяти годам[19], пребывают в гармонии. То и другое никогда до конца не изучишь.

Ныне едва ли не все так называемые усовершенствования, производимые человеком – он строит дома, вырубает леса и все высокие деревья, – просто-напросто калечат пейзаж, уродуют, обесценивают. Настоящие люди – те, кто для начала сожжет все заборы и оставит леса стоять! Мне случилось видеть забор, наполовину поглощенный растительностью, концы его уходили в глубь прерий, и какой-то прожженный сквалыга в обществе землемера отыскивал свои пределы, а вокруг раскинулись небеса, но сквалыга не замечал ангелов, снующих туда-сюда: он высматривал в раю старую столбовую яму. Я взглянул опять – и узрел его посредине стигийской топи в окружении демонов: он, несомненно, нашел свои пределы, три камешка с воткнутым колом; присмотревшись, я увидал, что землемер его не кто иной, как князь тьмы.

Я могу с легкостью прошагать десять, пятнадцать, двадцать, сколько угодно миль, начиная от собственного порога, и не встретить ни единого дома, не перейти ни единой тропы за исключением той, по которой ходят лисы и норки: сперва вдоль реки, потом вдоль ручья, потом по лугу в чащу. У меня в округе есть квадратные мили без единого обитателя. Не с одного холма я могу увидеть вдали цивилизацию и обиталища человека. Фермеры и труды их едва ли заметнее лесных сурков и их нор. Человек и дела его, государство, церковь, школа, коммерция и ремесла, земледелие и промышленность, даже политика, наибольший источник тревоги из них всех, – я с удовольствием отмечаю, как мало места они занимают в пейзаже. Политика – лишь узкое поле, и ведет к нему еще более узкий большак. Я порой направляю в ту сторону путника. Если вам угодно пойти в мир политики, ступайте торной дорогой, – следуйте за торговцем с рынка, не теряйте из виду пыли его, и он приведет вас туда, поскольку даже политике отведено свое место, она не занимает целиком всё пространство. Я отхожу от нее, точно от бобового поля, в лес, и забываю о ней. Всего лишь за полчаса я могу удалиться в такой краешек земли, куда из года в год не ступала нога человека, следовательно, и политики там нет, поскольку она – лишь табачный дым человека.

Поселение – вот место, куда ведут все пути: большак впадает в поселение, как река в озеро. Деревня – туловище, дороги – руки и ноги, место, где сходятся три, а то и четыре дороги, главная улица и обыденность путешественников. В сельской местности римляне строили то, что по-латыни называется villa; вместе с via, «путь», и более древними ved и vella Варрон[20] возводит это слово к veho, «нести», поскольку вилла – такое место, куда приносят и откуда уносят вещи. Про тех, кто зарабатывали на жизнь извозом, говорили, что они vellaturam facere. Отсюда латинское vilis и наше английское vile и villain[21]. Намек на то, что villagers, сельские обитатели, склонны к упадку нравов. Их утомляют путешествия, которые проходят мимо них, тогда как сами сельские жители не путешествуют.

Одни вовсе не ходят пешком, другие придерживаются большаков, и лишь немногие расхаживают по полям. Дороги проложены для лошадей и людей деловых. Я по дорогам путешествую относительно редко, поскольку не тороплюсь добраться ни до какой таверны ли, бакалейной ли лавки, извозчичьего двора или склада, к которым они ведут. В путешествиях я вынослив как лошадь, но по большим дорогам странствовать не стремлюсь. Пейзажист обозначает дорогу фигурками пешеходов. Моя фигура ему не подошла бы. Я ухожу на Природу, как хаживали пророки и поэты древности – Мани, Моисей, Гомер, Чосер. Если угодно, назовите это Америкой, но это не Америка: ее открыл не Америго Веспуччи, не Колумб и не кто-либо. В мифологии она описана куда правдивее, нежели в любой так называемой книге по истории Америки, которые мне доводилось видеть.

Впрочем, существуют кое-какие старые дороги, по которым можно пройтись с пользой, как если бы они куда-то вели теперь, когда почти исчезли. Есть еще Старая дорога в Марлборо – правда, нынче, кажется, она в Марлборо не идет[22], разве что место, куда она меня направляет, и есть Марлборо. Я дерзаю об этом упомянуть, потому что, сдается мне, в любом городке найдутся одна-две такие дороги.

Старая дорога Марлборо-роуд

Там деньги искали в толще земли

Но, увы, ничего не нашли

Там Маршиал Майлз бывает

(Хоть никто об этом не знает).

И Элайджа Вуд – вот жалость,

Недолго ему осталось.

Ни единой души там,

Кроме Илайши Дьюгана

Человека дико́го

Нет ему дела другого

Как только наставить силков

На куропаток и кроликов.

Живет он один как перст,

Считает он каждый пенс.

И где жизнь всего слаще,

Там и кормится чаще.

Когда кровь будоражит весна,

В путешествие манит меня,

Я иду, под собою не чуя ноги

По Марлборо-роуд, старой дороге.

Никто ее не чинил,

Никто по ней не ходил,

Путь новый, живой стал,

Как апостол[23] сказал.

Немного будет таких

Кто вхожи в сей дом старинный

Разве что визитеры

Ирландца Куина[24].

Что это, что это такое,

Как не дорога прочь,

И возможность дойти туда,

Где не бывал никогда?

Большие из камня столбы,

А путников нет, увы,

Городков гробницы пустые

С названиями на вершине.

Сходить бы да повидать,

Где мог бы сам побывать.

Какой же царь

Выдумал это встарь —

Поди угадай,

Кто и когда,

В какие года —

Дуглас, Ли,

Кларк иль Дарби?

Сколь велико их тщание

Оставить что-нибудь на прощание, —

Пустые скрижали из камня,

Где путник вздохнет: увы мне!

И во фразе одной

Высечь, что знает любой,

И другой прочитает тогда,

Как ему припадет нужда.