Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд Страница 52

Наконец, закурив сигарету и подвинув кресло в тень, Сабина совершенно спокойно произнесла:

– Кузен Гораций оставил все, чем владел, мне.

На лице тети Кэсси отразилось невероятное облегчение. Казалось, она вот-вот скажет: «Фу-ты ну-ты! И всего-то?» Но старуха лишь засмеялась – вернее, хихикнула с этакой издевкой – и проговорила:

– Это и есть твоя новость? Сдается мне, с его наследством особо не разбогатеешь.

«Не стоило тете Кэсси, – подумала Оливия, – давать Сабине такой шанс: нельзя говорить того, чего от тебя ожидают».

Сабина ответила:

– Ошибаетесь, тетушка Кэсси, ошибаетесь. Он завещал мне не деньги, а мебель… мебель и всякие ценные вещицы… чудеснейшую коллекцию. Я собственными глазами видела ее в Ментоне, где его навещала.

– Зря ты к нему ездила… Это не укладывается ни в какие моральные рамки, Сабина. Ты позабыла все, чему я тебя учила, пока ты была маленькая.

Но Сабина пропустила ее слова мимо ушей.

– Он просто обожал такие вещи и собирал свою коллекцию целых двадцать лет!

– Сомнительно, что она так уж дорого стоит… В карманах у Горация вечно свистел ветер… Он жил лишь на то, что мы ему высылали.

Сабина опять улыбнулась, на этот раз сардонически, ибо тетя Кэсси покорно шла в расставленную ловушку.

– Вы опять ошиблись, тетушка… Коллекция очень дорогая, и сейчас она стоит гораздо больше того, что он за нее заплатил, – ведь в ней есть редкости, которые нынче ни за какие деньги не достанешь. Он тщательно подходил к выбору, так что теперь собрание практически безупречно. – Сабина сделала паузу, придержав нож в ране. – Уж поверьте, коллекция на удивление ценная. Видите ли, мне все про нее известно, потому что каждую зиму мы с кузеном Горацием встречались в Риме. Я знала его гораздо лучше, чем вы все, вместе взятые. Он обладал прекрасным вкусом. Был, что называется, истинным знатоком.

Оливия безмолвно взирала на происходящее с веселым огоньком в глазах. Победа сама шла в руки Сабине, и Сабина осознавала это: сидела и наслаждалась каждой секундой, глядя, как тетку корежит от мысли о столь ценном наследии, ускользающем из семьи к дальней и враждебно настроенной родственнице. Такая катастрофа могла сравниться лишь с утратой навсегда погребенной на дне Атлантического океана жемчужно-бриллиантовой парюры Савины Пентланд. Сгинувшая в никуда собственность, которая могла бы стать частью семейного достояния.

Сабина неспешно открывала письмо… бумага зловеще шуршала под ее пальцами: негодница знала, что этот звук заставляет старуху содрогаться.

– Мне пришла таможенная квитанция, – сказала Сабина и подняла каждый из пяти листков по отдельности. – Пять целиком заполненных страниц… Полная стоимость – приблизительно семьдесят пять тысяч долларов… Конечно, можно и не платить, это же просто старье.

Тетя Кэсси охнула, как от внезапной боли, а Сабина продолжила:

– Гораций сам позаботился о перевозке коллекции в Америку… Отправил все, за исключением четырех или пяти громоздких вещей, которые остались в Ментоне. Пришло восемнадцать ящиков.

Она начала зачитывать список доставленного, вещь за вещью… Шкафы, комоды, стулья, люстры, столы, картины, бронзовые статуэтки, хрусталь, яшма… Длиннейшее перечисление предметов, которые Гораций Пентланд с любовной заботой знатока собирал в течение долгих лет ссылки; не выслушав и половины, тетушка Кэсси потеряла контроль над собой и перебила:

– По-моему, он был неблагодарным, отвратительным типом. Все должно было перейти моему дорогому брату, обеспечивавшему его долгие годы. Не могу вообразить, отчего он оставил нажитое такой дальней родственнице, как ты.

Сабина опять нырнула в конверт.

– Подождите, – сказала она. – Он сам все объяснил… в своем завещании. – Она открыла копию документа и, отыскав нужное место, зачитала: – «Моей родственнице, Сабине Кэллендер (миссис Кейн Кэллендер), проживающей на улице Тильзит в Париже во Франции и в Ньюпорте, штат Род-Айленд, достается вся моя коллекция мебели, гобеленов, ваз и прочих предметов в благодарность за доброту, которую она проявляла ко мне в течение многих лет, а также за ее сочувствие и веру в меня в то время, когда вся остальная семья обращалась со мной как с отщепенцем».

Тут тетя Кэсси опять не выдержала:

– А как к этому негодяю надо было относиться?! Неблагодарный! Всю свою мерзкую жизнь он жил на деньги Пентландов. – Она помолчала, переводя дыхание. – Я всегда повторяла моему дорогому брату, что две с половиной тысячи в год – это слишком много. Значит, вот как он потратил наши денежки: оскорбил тех, кто жалел его.

Сабина вернула бумаги в конверт, подняла голову и произнесла с ноткой металла в спокойном голосе:

– Я вам уже говорила, что на деньгах свет клином не сошелся, тетушка. Главная беда Пентландов… и большинства бостонцев… в том, что начинали они как лавочники и навсегда сохранили замашки мелких торговцев… особенно когда речь идет о деньгах. Вечно гордятся тем, что живут на доходы от доходов… Нет, Горацию Пентланду были нужны от вас вовсе не деньги, а лишь капелька вежливости, доброты, понимания. Уверена, за эти несчастные ежегодные две с половиной тысячи вы добились от него всего, что смогли. А ведь за то, что он держал рот на замке, вы должны были заплатить ему куда больше.

За этой тирадой последовало столь долгое и напряженное молчание, что Оливия посмотрела на Сабину с упреком: нельзя говорить в таком тоне с пожилым человеком. Тетушка потерпела полное поражение, причем не только от Сабины, но и от Горация Пентланда, прозорливо спланировавшего месть и ударившего после смерти в самое уязвимое место Пентландов.

Зеленые глаза Сабины победно сверкнули. Она отплатила тетке за каждую из длинного перечня детских обид… и она еще не закончила.

Оливия, устав наблюдать за всем этим, вдруг почувствовала жалость к пожилой женщине. И прервала затянувшуюся паузу, пригласив всех к обеденному столу; но на сей раз тетя Кэсси совершенно искренне отказалась, и Оливия решила не настаивать, понимая, как трудно будет несчастной смотреть на ухмыляющуюся Сабину, одновременно пытаясь успокоиться и придать лицу обычное выражение. Судя по всему, Кассандра Струтерс почувствовала себя сегодня утром совершенно вымотавшейся и старой. Неуемный, назойливый и любопытный дух испарился, знамя обвисло и уже не реяло на ветру.

Вдруг на аллее показалась старомодная пузатая машинка, все заднее сиденье которой занимали округлые формы мисс Пиви и четыре тявкающих пекинеса. Кружевная вуаль, без которой компаньонка не садилась в автомобиль, торчала, развеваясь, из дверцы. Тетя Кэсси поднялась, с показной